Sippy cup

Чуть жёстче, ещё жёстче, жёстче некуда — он заслужил. Лука лежит на широкой кровати Ивана: его совершенно худое тело тонет в белых простынях и подушках, и Иван убирает их, чтобы они не позволили ему прятать лицо. Лука тянет синие руки, чтобы прикрыться, но тут же останавливается: его запястья крепко привязаны к изголовью — в неудобной позе, чуть выше уровня тела, так, чтобы ему приходилось чуть выгибаться, чтобы совершить любое движение. Поначалу он крутится, как красное кресло в углу кабинета хозяина, но после успокаивается и начинает стараться заглянуть в глаза тому, кто его имеет. У него самого почему-то в глазках влажно, и Иван не тянется утереть ему слёзки. Пусть ревёт дальше: это ему к лицу. С него текут глиттер и тушь, и всё это на его коже превращается в блестящую чёрную кашу, контрастирующую с его волосами и бледностью. Он весь нездоровый: рёбра проступают, глаза впалые, лопатки такие острые, что Иван опасается об них порезаться, волосы кукольные — он предназначен для соития и сцены, а не для жизни. Не зря хозяин убирает его в клетку, как в коробку — там ему самое место. Его морят голодом, бедняжку, и он пошло шутит про то, что Иван накормит его собой, вызывая у него желание вставить ему кляп. Это самое близкое к сексуальному из того, на что способен Иван. Лука герой БДСМ-вечеринок, Лука порнозвёздочка, Лука там, Лука сям, Лука везде. Это вымораживает Ивана донельзя. Его рожа бесит его: у Луки какое-то очень тупоблядское выражение лица: странно миловидное на первый взгляд, гадкое и приевшееся на второй. Он ведь везде: каждый день по улице ходит куча его клонов, его улыбка смотрит с билбордов, с интерфейсов для транспорта, с рекламы секс-игрушек и с его морды, которая прямо сейчас искажается в гримасе полуболи-полуненависти под Иваном. Он вбивается в Луку медленно, но с отработанным ритмом. Он едва горячий внутри — последствия всех пластических операций и триста раз перешитых кишок. Иван у него не первый и не последний, если только он не придушит его прямо сейчас. Очень хочется, и Иван думает, как бы ему изловчиться и наложить сильные руки на его тонкую шейку. Ему же надо как-то удерживаться над ним, чтобы не было слишком тепло, слишком по-родному — ведь по-родному хочется не с ним. Иван не представляет его вместо Луки, потому что он не противный, не склизкий и не девчонка, и с ним так совсем нельзя. Нужно гнать из себя эти мысли, потому что сейчас в нём клокочет странная ненависть, и он не может позволить себе смешивать в голове этого гада и /его/. Они, слава Анакту, совсем разные, и поэтому Иван его любит. Он тихо сопит-стонет под ним, и Иван знает, что это всё неправда. Луке не может быть приятно, потому что у него даже простата нерабочая, а член распирает его донельзя. Лука не может спать, когда его долбят — это неуважение. Так что не исключено, что он именно его и проявляет. — Ещё-ë, — театрально просит Лука. — Это всё, на что ты способен? На его животе периодически выводят маркером "тупая пизда", и Иван почти готов согласиться с авторами этого гениального высказывания. Когда на /нём/ пишут "жадная дыра", Ивану хочется подорвать к чертям зал для важных собраний. Вот она, дыра, блять. Душевная — у Луки же пусто в груди, и он жаден до чужих эмоций, он их пожирает — питается ими, когда выходит на сцену. Выиграл один этап гонки, и ему нельзя выиграть другой. Куда он лезет — ведь он уже взял свой приз. Пускай отрежет себе язык к хуям. К хуям побольше, конечно, он же по таким и прыгает. Иван не поддаётся на провокации: он молчит, его движения похожи на простые отжимания. Лука под ним перестаёт дёргаться и кидает на него такой взгляд, от которых другим захотелось бы добровольно сойти со сцены, чтобы только не соревноваться с этим безупречным монстром. Иван знает, какой он безупречный. И знает, какой из него монстр. Пощёчина звенит в воздухе: Лука начал забываться от скуки, а Ивану нужно, чтобы он присутствовал здесь, чтобы чувствовал, что он тут марионеточка в красивых трусах и с бантиком на волосах, которую хотят все на свете, кроме Ивана: Иван уже пресытился этой змеёй подколодной. Они впервые встретились в почти раннем детстве, когда Луке было уже за восемнадцать, а Ивану исполнялось десять. Лука позадирал его со злобы от того, что Иван стремительно становится таким же популярным, как он в свои времена, а потом стал ютиться вместе с ним на всех праздниках, уныло упирая голову в колени и поглядывая на него, как на оплот стабильности. Лука же привык, что всё вокруг него временно — даже его слава. Когда-нибудь ни одна пластическая операция не сможет поправить его морщин, и тогда его спишут — хозяин сделает себе нового красивенького мальчика, а Луку оставит умирать от голода в своей клетке, которая тоже временна, потому что сделана из стекла. Сегейны приходят в специальные покои для секса и точно так же уходят из них. Одна реклама сменяется другой, блюда идут одно за другим, а Иван по-прежнему сидит на стуле недалеко от него. Ради кого он там сидит — уже другой вопрос. И Луку он, конечно, мало волнует. Что вообще волнует Луку кроме платьишек, блеска для губ, цацок, цвета короны и его новых румян? Лука выглядит так плохо, что Иван не замечает, как случайно рвёт его приспущенные колготки. Он привёл его к себе прямо со званого ужина в доме хозяина, на котором Л ука отпевался в жутко короткой юбке и в тонкой блузе, которую Иван откинул ещё в первые десять секунд их пребывания в его комнате. Он тащил его к кровати за волосы, а Лука покорно шёл туда, куда его вела рука Ивана, но ему же нравится играть в насилие. /Лука же так любит, когда больно, надави туда ещё!/ А где должно болеть? Иван одной рукой хватает широкий ремень из своих штанов и, недолго провозившись и поменяв руки пару раз, затягивает его на шее Луки. Тот хрипит, когда за ремень тянут, слабо дёргает руками, которые посинели ещё сильнее из-за передавленного кровотока, а потом перестаёт сопротивляться и только зло смотрит ему в глаза. — Думаешь… думаешь, ты это первый придумал? — усмехается он. — Да меня душили, когда тебя ещё в планах не было. Его никогда в планах не было, но это можно упустить. Ему без разницы, что он не оригинален в своих решениях — главное, что это работает, и через пару минут Лука затыкается — жаль, что не навсегда. Он начал раздражать его, наверное, ещё до момента, когда Иван появился на свет. Пока он кричал и подмахивал бёдрами, кто-то другой мучился в агонии от жара. Пока он лизал руки мучителям, кто-то другой мечтал о глотке воды и готов был драться до последней капли. Иван, но Лука, в отличие от кого-то другого, всегда оглядывался на него — даже когда его имели, даже сейчас. Судя по движениям его кистей, он хочет обвить свои худые ручонки вокруг крепкой шеи Ивана. Это гадко, это неправильно. Он ищет сочувствия глазами — его хрустальная маска на секунду разламывается. Он никогда не просит пощады: спонсоры дерут его и в хвост, и в гриву, ему не дают даже поесть, он ползает в ногах у хозяина, но держится молодцом — несмотря на это, у этой машины есть блядские слабости. Иван завязывает ему и глаза — тряпкой, которая раньше напоминала его водолазку. Он успевает только всхлипнуть. Через секунду он будет таким же смелым и недоступным, как раньше. Это всё временно. Лука весь временный, как сахарная вата. Иван не любит сладкое. Он издаёт непонятные звуки, и Иван ослабляет хватку на кожаном ремне, чтобы он не умер под ним. Он знает, что ему ничего не будет за секс со звездой, потому что звезда засунет язык в свою задницу и будет молчать, но если он сдохнет, Ивану придётся несладко — подвергать опасности свою шкуру пока рано. — Слабак. — Гнида, — Лука плюёт ему в лицо. — Так ты обращаешься с теми, кто добр к тебе? Лука затыкается и пытается отвести голову в сторону, только чтобы понять, что это невозможно. Это длится слишком долго: Иван никак не может кончить, потому что под ним эта дрянь. Собрание всего мусора на земле. Лука понемногу согревается, и оттого акт соития становится на долю приятнее. От одного только жара(и, возможно, всхлипов Луки) иван наконец изливается в него и шлёпает по дырке, когда выходит. Лука ойкает, и Иван принимается его развязывать: сначала снимает с него импровизированную повязку на глаза, потом ремень и, задумавшись на минуту, развязывает руки. Хорошо было бы оставить его в таком положении: уставшего, вымотанного, слабо шевелящего одной ножкой, полуудушенного, но они живут в той системе, в которой это невозможно. Они /принадлежат/. Но Иван делает это с должным внутренним сопротивлением и внешней покорностью, а Лука — с полностью рабским сознанием. — Останься. Полежи со мной ещë, — неловко просит Лука. У него же тоже должен был быть кто-то в Анакте — или он, блять, такой с рождения? Ну, точнее, с того момента, как его вытащили из пробирки. Иван не даёт ему таких привилегий. Он не хочет лежать с ним в одной постели, он не хочет как-либо связывать себя с ним — мстительного секса уже достаточно. Он немного шагнул за чёрту дозволенного, и с него хватит. Он всё же послушный питомец. Унша им всегда доволен. — Одевайся и возвращайся. Тебя ждут. Лука в полубессознательном состоянии остаётся лежать на его постели — его парфюм медленно расползается по комнате, а косметика оставляет отпечатки на постельном белье Ивана.