Без лица и имени

Особняк Блэквуд на окраине города всегда напоминал гнилой зуб в десне холмистого пейзажа. Местные обходили его стороной, шепотом пересказывая легенду о «Даме в сером» — женщине, которая когда-то жила здесь в полном одиночестве, а после смерти так и не покинула свои владения. — Если не выйдешь через десять минут с доказательством, отдаешь мне свою приставку, — голос друга из темноты сада звучал дерзко, но в нём слышалась нервная дрожь. Марк лишь фыркнул, поправляя на плече лямку рюкзака. Спор был глупым, но отступать перед парнями значило навсегда получить клеймо труса. — Ждите здесь, — бросил он, перелезая через покосившийся забор. Вблизи дом казался еще огромнее. Ветви старых дубов царапали облупившуюся краску стен, словно пытаясь прорваться внутрь. Марк проскользнул в разбитое окно кухни. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то приторно-сладким, как залежалые лекарства. Луч его фонарика выхватывал из темноты обрывки обоев, перевернутые стулья и горы битой посуды. Поднявшись на второй этаж, парень оказался в длинном коридоре, уставленном тяжелыми комодами. На одном из них, среди слоя пыли в палец толщиной, стояла массивная серебряная рамка. Марк подошел ближе и направил свет на снимок. Его сердце пропустило удар. На старой сепии была запечатлена женщина в строгом викторианском платье. Она сидела в кресле, сложив руки на коленях, но там, где должно было быть лицо, зияла гладкая, пугающая пустота. Ни глаз, ни рта, ни носа — просто ровный овал бледной кожи, словно кто-то стер черты лица ластиком еще на этапе проявки. — Что за чертовщина… — прошептал Марк. В этот момент фонарик в его руке моргнул. Раз, другой, и с коротким треском погас. Тьма в доме стала абсолютной, тяжелой, как свинец. Марк замер, боясь пошевелиться. В этой оглушительной тишине, откуда-то из глубины дома, донесся звук. Тихий, вкрадчивый шепот, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Марк… — выдохнул голос. Парень вздрогнул. — Марк… иди сюда… Голос манил, он доносился из-за тяжелой бархатной шторы в конце коридора. Словно в трансе, парень двинулся на звук, нащупывая путь руками вдоль холодных стен. Отодвинув плотную ткань, он обнаружил не стену, а узкую, незаметную дверь. Она вела в крошечную комнату без окон. Здесь было странно чисто. На столе в центре горела… одинокая свеча? Нет, это был лишь фосфоресцирующий блик на обложке старой тетради. Марк подошел к столу. Это был дневник. Кожаный переплет потрескался, страницы пожелтели от времени. Он открыл его на середине, и его взгляд зацепился за корявый, дерганый почерк: «14 октября. Она снова приходила ночью. Она стоит в углу и ждет, когда я засну. Я слышу, как она скребет кожу на своем пустом лице, пытаясь вырвать хоть одно воспоминание о том, кем она была. Сегодня она забрала имя моей горничной. Теперь бедняжка просто мычит, не в силах вспомнить даже первого слога...» Марк перелистнул страницу, его пальцы дрожали так сильно, что бумага едва не порвалась. «Если ты читаешь это, значит, она уже знает твоё имя. Она не успокоится, пока не заполнит свою пустоту твоей жизнью. Единственный способ остановить её — это...» Марк не успел дочитать. Резкий порыв ледяного ветра ворвался в замкнутое пространство, хотя окон здесь не было. Свеча, если она и была, погасла. За его спиной раздался оглушительный, тяжелый хлопок. Дверь потайной комнаты захлопнулась. В наступившей тишине Марк услышал, как с той стороны двери кто-то трижды медленно провернул ключ в замке, а затем послышался мягкий шелест платья, удаляющийся вглубь коридора. И вслед за этим — тихий, торжествующий смех женщины, у которой не было губ, чтобы смеяться.