Их свет обратится в пепел

Полночь в отеле была не тихой, а гулкой — тишиной после бури, насыщенной скрипом восстанавливаемых балок и сном измученных существ. Балдуин, выйдя из комнаты Аластора, где только что был закончен продолжительный разговор, замер в коридоре. Его чернильная сущность вздрогнула, уловив не колебание воздуха, а всплеск в самой ткани реальности. Волна чистой, неконтролируемой ярости и боли, столь же древней, сколь и мощной, ударила в его восприятие. Следом донёсся приглушённый грохот, словно падала мебель, и сдавленный, животный звук, похожий на рычание раненого зверя. Источник был где-то сверху. А именно из королевских покоев. Балдуин повернулся и плавно поплыл вверх по лестнице, его движение было беззвучным, но решительным. Он нашёл массивную золотую дверь. Сначала он постучал — тяжёлые, металлические удары, от которых дрогнула рама. Но ответа не последовало. Лишь из-за двери лилась та самая густая, удушающая агония. Его взгляд скользнул по маленькой, аккуратной металической табличке: АЛАСТОРУ ВХОД ЗАПРЕЩЕН!. Из-под его шлема донёсся короткий, шипящий звук, похожий на презрительный выдох. Он постучал снова, настойчивее. Но та же тишина в ответ была красноречивее любого крика. Балдуин надавил на ручку. Дверь поддалась. Внутри царствовал хаос. Не бардак, а последствия бури. Антикварная мебель была перевёрнута, разломана, зеркала разбиты, книги лежали на полу. По всей комнате, сюрреалистичным контрастом разрушению, были разбросаны десятки жёлтых резиновых уточек — жалкие, яркие островки в море тьмы и горя. Воздух был густым от магии, пахнущей опалёнными крыльями и горькой скорбью. И тогда Балдуин увидел Его. В самом тёмном углу, свернувшись, сидело Существо. Оно было гигантским, чудовищным, лишь отдалённо напоминавшим того весёлого, миниатюрного короля. Это была воплощённая тень Люцифера Морнингстара. Его голова была увенчана лесом рогов: одни, меньшие и искривлённые, смотрели вниз, к полу, символ падения и самоуничижения; другие, массивные и острые, вздымались вверх, и с их концов, словно слёзы из глаз, скатывались и гасли маленькие огненные шары — угасающие искры былой гордости. Его лицо искажали множество глаз — шесть, восемь, невозможно сосчитать. Из них не текли слёзы, а сочилась густая алая жидкость, оставляя на белой шерсти, внезапно покрывшей его тело, жуткие, блестящие дорожки. Тело было исполосовано светящимися порезами, как будто его резали изнутри его собственные мысли. На спине пылала огромная, искажённая пентаграмма — не символ власти, а клеймо муки. Ноги превратились в козлиные, а из спины вырос хвост-змея. Но и она была безутешна: её змеиная пасть была приоткрыта не в угрозе, а в немом плаче, из её глаз тоже капала та же алая влага. Балдуин не отступил. За столетия своего нахождения в Аду он видел обличья куда более жуткие. Но его поразило не это, а глубина отчаяния, исходящая от существа, бывшего одним из сильнейших во всём мироздании. Люцифер даже не заметил его, поглощённый своей агонией. Тогда в гробовой тишине комнаты, минуя уши, прямо в сознание плачущего монстра врезался ледяной, чёткий луч телепатического голоса: - Ваше Величество. Это Балдуин. Что причиняет вам такую боль? Существо медленно, со скрежетом кости о камень, повернуло к нему голову. Множество глаз, полных крови и слёз, уставились на него. А затем последовал не голос, а рёв, в котором смешались ярость, стыд и мольба: - УЙДИ ПРОЧЬ! Оставь меня, грешник! - Я служил многим королям. Я не могу оставить своего владыку в такой скорби, — был невозмутимый ответ. Внезапно хвост-змея метнулась вперёд, с молниеносной скоростью обвивая широкий торс Балдуина. Сжимающая сила была чудовищной, способной раздавить стальную балку. Но в самый пик напряжения она ослабла, словно наткнувшись на невидимую стену — проклятие, не позволявшее королю Ада напрямую вредить грешникам. Люцифер издал новый, ещё более яростный и беспомощный рык: - УБЕРИСЬ! Балдуин молча выждал, пока дрожащие кольца змеи не разжались и не отползли прочь. Его тело даже не дрогнуло. - Я был слугой, советником, исповедником. Многие монархи делились со мной бременем своей короны. Это не делает слабость слабее, но иногда… облегчает её ношу. Люцифер затих. Алая жидкость стало медленнее течь из его глаз. Его рычание сменилось низким, разбитым шёпотом, доносившимся будто из глубины пещеры: - Я… я ужасный отец. Она… она должно быть ненавидеть меня. - На каком основании вы вынесли этот приговор? - Я ВСЕГДА опаздываю! Всегда! — голос сорвался на крик, и по комнате прокатилась новая волна энергии, швырнувшая пару уточек в стену. — Я забываю о важных датах, я погружаюсь в свои жалкую депрессию, я… я должен был её ЗАЩИЩАТЬ! А вместо этого я разъезжал по этим тупым Кругам, строил дурацкие дипломатические мосты, в то время как на неё… на них всех… — он задыхался, — …напали! Её избили! Её чуть не убили! Я видел её синяки… эту повязку на её голове… И я ничего не мог сделать! Ничего! Как и тогда… как и когда её мать… — он не договорил, снова разразившись рыданиями, от которых содрогались стены. Балдуин выслушал этот поток самобичевания. Затем он не сказал ничего. Вместо этого он громко, с огромный силой топнул своей чернильной пятой об пол. Глухой удар, как удар молота о наковальню, врезался в истерику. - Довольно. Люцифер вздрогнул, его многочисленные глаза расширились в изумлении. Тишина, наступившая после, была оглушительной. - Вы ошибаетесь мой король. Вы не ужасный отец. У вашей дочери сложный путь. Возможно, сложнее, чем кажется. И вы — часть этого пути, а не его препятствие. Люцифер, всхлипывая, уставился на него. - Вас сделали пешкой в большой игре, Ваше Величество. Враги узнали о вашем отъезде. Это не совпадение. Это тактика. Они нанесли удар в момент вашей кажущейся уязвимости. - Ты… ты хочешь сказать, что… — голос Люцифера стал опасным, низким шёпотом. — Нет она не могла… - Я не могу знать наверняка. Но логика указывает: за этим домом следят. Кто-то передаёт информацию тем, кто жаждет его уничтожения или же мести… Ярость сменилась холодной, расчётливой ненавистью в глазах Люцифера. Чудовищная форма слегка выпрямилась. Он что-то понял. - Значит, это была ловушка… Но я… я всё равно ничего не могу сделать сейчас. Я… - Вы можете сделать это сейчас. Вы можете быть здесь. Для неё. Помогать ей на её нелёгком пути — не решать её проблемы, а быть опорой, когда она споткнётся. Это не делает вас ужасным отцом. Это делает вас отцом в мире, который устроен куда сложнее, чем любая сказка. Балдуин сделал паузу, позволяя словам просочиться сквозь пелену боли и гнева. - Вы сильнее, чем думаете. И она крепче, чем вам кажется. Вы оба выжили. И теперь у вас есть шанс не просто существовать, а построить что-то новое. Вместе. И ваши друзья вам помогут. Сказав это, Балдуин совершил перед сгорбленным, плачущим чудовищем свой неизменный, глубокий и безупречный поклон. Не как слуга перед господином, а как солдат, отдающий честь командиру, заслужившему уважение в самой тяжёлой битве — битве с самим собой. Затем он развернулся и бесшумно вышел, закрыв за собой дверь, оставив Люцифера наедине с руинами его комнаты и новыми, горькими, но уже не всепоглощающими мыслями. Гнев не утих. Скорбь не исчезла. Но ядовитый шторм самоненависти сломался. Теперь в центре этой бури, среди разбросанных уточек и алых слёз, сидел не просто монстр отчаяния, а раненый король, получивший странное, чёрное зеркало, в котором увидел не только свою боль, но и тень пути вперёд. И это было больше, чем он имел минуту назад. Гораздо больше.

***

Тишина в комнате Балдуина была полной и беззвучной, как в гробнице. Он проснулся не от звука, а от отсутствия его — от прекращения внутреннего гула вчерашних событий. День начался без потрясений, и в этой предрассветной неподвижности была обманчивая надежда на покой. Он поднялся с кровати, движение его чернильного тела было плавным, как подъём тени. Он подошел к тумбе, взял тяжёлый хрустальный графин, поднёс к тому месту, где должен быть рот. Вода была прохладной и не имела вкуса — идеально. Поставив графин обратно, он окинул взглядом своё отражение в тёмном стекле окна. Простая одежда слегка скомкалась, потеряла чёткость складок. Он не стал её поправлять руками — ткань на его теле зашевелилась, чернильная субстанция под ней перераспределилась, и складки сами собой разгладились, став безупречными. Его взгляд упал на броню. Она стояла в углу, на специальной стойке, как древний алтарь. Чёрный металл поглощал скудный утренний свет, лишь кое-где отбрасывая маслянистые синие отсветы. Он подошёл и провёл пальцем по холодной полированной поверхности. В этом прикосновении не было нежности — было измерение. Взвешивание будущего. Он понимал, глубоко в своей исколотой клятвами сущности, что скоро снова наденет её. И что в следующий раз снять, возможно, уже не сможет. Броня станет не доспехом, а кожей. Тьма — не инструментом, а окончательным приговором. Он отвёл руку. Решив прогуляться, он вышел в коридоры. Чудо магии Люцифера было налицо: ни трещин, ни сколов, ни следов копоти. Отель сиял неестественной, только что созданной свежестью, как декорация, которой не коснулось время. Постояльцы, попадавшиеся навстречу, уже не шарахались в стороны. Взгляды, которые они бросали на него, сменили страх на сложную смесь благодарности, любопытства и остаточной опаски. Слухи в Аду распространяются со скоростью панического крика. Все знали: этот тихий кошмар в человеческом обличье в одиночку выиграл битву. Утренняя суета намекала на возвращение к норме: кто-то нёс бельё, кто-то спорил о утренних делах, доносились обрывки смеха. В холле за барной стойкой царила необычная картина. За ней стоял не Хаск, а Энджел Даст в белом фартуке поверх своего яркого костюма, сосредоточенно что-то размешивая. Хаск, к всеобщему удивлению, восседал на барном стуле как посетитель, а рядом с ним, уткнувшись в большую белую кружку, сидела Черри Бомб. - Эй, Мрачный Мститель! Присоединяйся к мирным обывателям! — крикнул Энджел, завидев Балдуина. Тот молча подошёл и кивнул. Заняв свободный стул, который слегка прогнулся под его весом. - Налить чего покрепче? Или у тебя с утра только кровь врагов в ходу? — поинтересовался Энджел с игривым подмигиванием. - Алкоголь не требуется, — прозвучал в головах троицы спокойный ответ. — Расслабься, нам тоже! — Черри стукнула по своей кружке. — Это какао! Самое что ни на есть утреннее, детское, невинное! Балдуин наклонил голову. - Какао? - Ого, да ты, пенсия, настолько древний, что про какао не слышал? — присвистнула Черри. — Это ж надо, живая окаменелость! - Это тёплый сладкий напиток из какао-бобов, — терпеливо объяснил Энджел, уже наливая густую коричневую жидкость в ещё одну кружку. — Попробуешь? Моя фирменная версия, с зефирками. Балдуин, после секундного раздумья, дал утвердительный кивок. Энджел с хитрой, слишком широкой улыбкой протянул ему кружку, переполненную взбитыми сливками и розовым зефиром. Балдуин взял её, и прежде чем кто-либо успел что-то сказать, залпом выпил всё содержимое. Наступила секунда тишины. Затем по его чернильной форме, начиная с рук и шеи, поползло странное изменение. Тёмная, текучая субстанция начала темнеть ещё больше, приобретая глянцевый блеск, а затем… затвердевать. Словно на неё вылили жидкий сахар, который мгновенно кристаллизовался. Сладкая, хрупкая корка покрыла часть его плеча и предплечья. Балдуин замер, глядя на свой засахарившийся локоть. Затем резким, отрывистым движением стряхнул с себя застывшие чёрные осколки. Они упали на пол с лёгким, похожим на стеклянный, звоном и рассыпались на мелкие кусочки. В баре на миг воцарилась тишина, а затем её разорвал хохот. Черри закатилась, стуча кулаком по стойке. Хаск фыркнул, и даже его обычно каменное лицо дрогнуло в улыбке. Энджел упал на стойку, трясясь от смеха. - Я… я же говорил, что зефирок не жалею! — выдавил он сквозь слёзы. В этот момент в холл влетел Бакстер. Учёный-грешник с огромными глазами за очками, не обращая внимания на смех, юркнул под стойку, собрал несколько осколков застывших чернил в стерильную пробирку, что-то быстро записал в блокнот и так же стремительно исчез в сторону своей лаборатории, бормоча: - Фасцинирующая полимеризация под воздействием сахарозы! Балдуин смотрел то на место, где только что был Бакстер, то на хохотавших друзей. В его телепатическом голосе впервые зазвучала отчётливая, хотя и сдержанная растерянность: - Что… это было? - Это, друг мой, называется жизнь в отеле Хазбин! — вытерла слезу Черри. — Привыкай! Бакстер всегда такой! Атмосфера была мирной, почти домашней, пока с верхних этажей резко не донёсся приглушённый, но яростный грохот, а затем — голоса. Повышенные, перекрывающие друг друга. - Опять эти двое… — вздохнул Энджел, махнув рукой. — Король и Радиоголос делят эфирное время. - Сто лет до ста пяти не меняются, — фыркнул Хаск, отхлёбывая какао. Но Балдуин уже все понял. Его внутренний радар, настроенный на угрозы и диссонанс, забил тревогу. Это была не обычная перепалка. В голосах звучала слишком личная, слишком ранящая нота. Он направился к лестнице, оставив троицу за барной стойкой. Поднимаясь, он понял: звуки доносятся из покоев принцессы. Дверь была приоткрыта. Он замедлил шаг, застыв в нерешительности. Вмешиваться в семейные дела монархов было не его ролью. Но он слышал отчаяние. - Я уже не ребёнок, папа! Ты не можешь просто указывать мне! — это был сдавленный, дрожащий от обиды голос Чарли. - Пока ты под этой крышей, пока ты в моём Аду, я ещё как могу, молодая леди! — рычал в ответ Люцифер, но в его рычании слышалось не властность, а паническая попытка контроля. Между ними, как живой щит, металась Вэгги, пытаясь их растащить: - Ребята, прошу вас успокойтесь! Балдуин переступил порог. Он вошёл бесшумно, но его появление было таким же весомым, как если бы в комнату вкатили пушечное ядро. Все трое замерли. Балдуин склонился в своём неизменном глубоком поклоне. - В чём причина раздора? — спросил он прямо. Чарли, быстро вытерев глаза, сделала слабую попытку улыбнуться. - Всё в порядке, Балдуин, просто… небольшая семейная дискуссия. Не стоит беспокоиться. Люцифер отвернулся, его плечи были напряжены. Вэгги бросила на рыцаря оценивающий взгляд, полный немой просьбы о помощи. Балдуин понял. Он медленно, со скрипом брони, которой на нём не было, но звук будто висел в памяти, опустился на одно колено перед Чарли. Его безликий шлем был обращён к полу. - Прошу прощения, моя принцесса. Это моя вина. Ваш гнев направлен не на того человека. Чарли ахнула, отступив на шаг. - Ваша? Что? Почему? - Это я высказал королю предположение. О слежке. О том, что его отъезд не был случайностью для врагов. Он лишь… пытался вас оградить, следуя моему неумелому совету. Он поднял голову, его взгляд перешёл с Чарли на Люцифера, а затем снова на принцессу. - Скажите, принцесса… вы писали вашей матери о том, что король покидает отель? Чарли побледнела, как полотно. - Я… да. Мы иногда переписываемся… Я хотела, чтобы она знала, но неужели она… Она не закончила. Мысль, которую посеял Балдуин, ужасной стрелой вонзилась в её сознание. - Я не обвиняю королеву. Но цепи информации длинны и могут иметь множество звеньев. Ваши письма… они могли быть перехвачены. И использованы. Пока угроза не ясна, возможно, стоит прервать эту переписку. Временно. Ради безопасности всех здесь. Чарли закачалась. Вэгги мгновенно оказалась рядом, обвивая её руками. - Всё хорошо, Чарли. Всё будет хорошо, — шептала она, но её собственный взгляд был полон тревоги. - Почему?.. — прошептала Чарли, и в её голосе прорвалось всё накопленное горе. — Почему она нас бросила? Почему она не хочет… чтобы я была счастлива? Люцифер сделал порывистое движение вперёд, его лицо исказила мука. Но Балдуин, уже поднявшийся на ноги, мягко, но решительно положил руку на его плечо и едва заметно покачал головой. Не сейчас. Не этим. Люцифер замер, сжав кулаки, но подчинился безмолвному указанию. Он просто шагнул вперёд и обнял обеих девушек — свою дочь и её возлюбленную — закрыв их своими крыльями от жестокости мира и собственной безысходности. Балдуин наблюдал за этой сценой. И внутри его, в глубине, где хранились лишь обломки клятв и пепел веры, шевельнулось что-то странное, тёплое и чуждое. Что-то, от чего стало не по себе. Он медленно поднялся. - Клянусь своей падшей честью. Я буду защищать этот дом и тех, кто в нём обитает. Пока моя тень падает на этот порог. Я знаю, что всё будет хорошо… Сказав это, он развернулся, чтобы уйти. И застыл в дверном проёме. За его спиной, выстроившись в живописную пирамиду и высунувшись из-за косяка, стояли Черри, Энджел и Хаск. У Черри был в руке телефон на который она всё снимала, Энджел прикрывал рот ладонью, а у Хаска в уголке рта играла сдержанная ухмылка. Они следили за всем происходящим с самого начала. Из-под шлема Балдуина вырвался низкий, шипящий звук, похожий на кипение смолы — чистейшее воплощение крайнего раздражения и смущения. - Исчезните, — прогремел в их сознании приказ, лишённый привычной холодности, но оттого не менее грозный. Троица мгновенно рассыпалась с испуганными и фальшивыми «ой!» и «мы уже уходим!», скрывшись в коридоре. Балдуин вышел, с силой, но всё же аккуратно закрыв дверь. Он остался стоять в пустом коридоре, прислушиваясь к приглушённым всхлипываниям за дверью и к безудержному, стихающему вдалеке смеху трёх любителей драматических сериалов. На его лице, если бы оно было, наверное, зародилось бы что-то вроде вымученной улыбки. Действительно. Жизнь в отеле Хазбин. Странная, шумная, сладкая до оскомины и безумно, опасно… живая. И, возможно, именно за это теперь стоило сражаться. Даже если следующее надевание брони станет для него последним.