Гамлет, принц Датский

      «Некоторые считают, что история циклична, а людям свойственно становится заложниками одних и тех же сюжетов и моделей поведения — так нам говорят психология, мировая история и житейская мудрость. Однако есть вещи, которые становятся вечными для многих поколений. Это классика, которой нет равных, даже если в современном мире она не получает акцентно большого внимания. Но она всё так же способна удивлять людей, становясь инструментом переосмысления настоящего или материалом в руках умелого мастера, раскрывающего его свойства в полной мере.       Именно так спектакль по пьесе Уильяма Шекспира «Гамлет», знакомой едва ли не каждому, получила своё воплощение в Театре трагикомедии. Классическая постановка обрела популярность не только благодаря известному сюжету, но и восходящей звезде трупы театра. Чон Уён уже успел поучаствовать во многих постановках, но именно «Гамлет» стал его первым триумфом. Молодой актёр очаровывает зрителей, не оставляет равнодушными ни обывателей, ни критиков.       Кореспондент нашей газеты поговорил с ново замеченным талантом и…»       «На берегу реки обнаружен труп. Это второе происшествие за последние два месяца. Полиция комментировать ситуацию отказывается. Известно, что следов насилия нет, как и зацепок для поиска виновных…»              — Давай сыграем в игру, — звучит над самым ухом. Знакомый шёпот сладкий, обжигающий ушную раковину, вливается в мозг раскалённым металлом. Есть ли у Уёна возможность отказаться?       Чон резко просыпается, тяжело дыша. Сон был наполнен странными волнующими образами, иногда по стенам текла кровь, иногда он оказывался прижат к шёлковым простыням в незнакомой комнате, иногда с ним говорили. Но единственная фраза, которую он запомнил — «Давай поиграем в игру».       Уён нехотя поднимается с кровати, голова тяжёлая — захотелось удариться об стену. Чон медленно заходит в ванную. Зеркало освещает сонное, чуть влажное от пота лицо. Чон умывается холодной водой, разглядывает себя в отражении. Скулы в темноте показались ещё острее, круги под глазами темнее. «Боже, будто трое суток не спал» — с досадой думает Чон, стягивая одежду и включая душ. Тёплые струи приятно стекают по коже, возвращая ощущение собственного тела.       Сегодня никуда не надо. Спектаклей нет, репетиций тоже. Уён так бы и спал, но в последнее время сон нарушается чем-то вроде кошмаров. Нельзя сказать, что страшных, но спать почему-то не удаётся. Один и тот же силуэт с красноватыми огнями вместо глаз навещает его иногда. То шепчет, то трогает, то молчит. Иногда за его спиной раскрываются крылья. Кажется, однажды Чон касался шершавых твёрдых рогов. А может это были не они… Сложно было сказать. Но больше на спектаклях не было того, кто желал мольбы в уёновских глазах. Того, кто желал Уёна.       Сегодня у Чона вечеринка. Как в старые добрые: дома с кучей пива под громкую или не очень музыку, с кучей разговоров и возможностью получить внимание к своей очаровательной персоне — будто студенты театрального. Но Чона это не пугало. В последнее время он порядком устал, нужно было иногда выдыхать. Театральный сезон активно продолжался, коллеги то болели, то увольнялись — Уёна ставили на замены. Расписание стало непривычно насыщенным. Однако Чон справляется. Зрители всё так же безусловно восхищены, его герои оживают на сцене и умирают с финальными аплодисментами, чтобы восстать из пепла на следующем представлении.       Уёна назвали «актёром Шекспировского характера». Ему пророчили новые роли в пьесах английского драматурга. Коллеги и критики решили, что это удаётся Чону лучше всего. Он и правда был хорош. Шекспир тоже был ничего такой. Получается, два гения созданы друг для друга? Уён хорошо чувствовал героя, проникал в его суть, или хотя бы старался. Жадность до внимания, воплощения и несуществующих эмоций порождала в нём то, что становилось Гамлетом.              Ближе к вечеру Чон взял бутылку хорошего вина, груши и горгонзолу. Холод пробирал едва ли не до костей. Всё-таки пальто нужно было сменить на куртку, но это Уён понял, когда шагал по тротуару от автобусной остановки. Ветер забирался под полы, сковывал колени, пальцы, сжимающие ручки пакета, кусал за уши. Плечи сами собой поднимались, пытаясь зарыть лицо и уши в шарф, но холод был сильнее этой нелепой позы.       На город уже легла темнота. Промозглая, чуть свистящая в переулках. Уён шёл быстро, не смотря по сторонам. При желании он мог дойти до нужного дома с закрытыми глазами. Сейчас взгляд искал конец тротуара. Казалось, что асфальт не просто уходит за горизонт, но обвивает кольцом планету. Узкий, серый и холодный. Но нескончаемый.       На подходе к дому шаг чуть замедлился сам собой, а в свете фонаря показался силуэт. Длинный, тёмный, хоть и освещённый с головы до ног. Чон прищурился. Он подходил ближе, едва ли сводя взгляд с человека. Сердце забилось чуть быстрее, а силуэт так и не двигался с места. Лишь раз пола верхней одежды шелохнулась. Оказалось, она была длинной, словно плащ. На секунду Уён усмехнулся себе в мыслях, надеясь, что не наткнулся на эксгибициониста. Хотя с таким Чон уже имел дело, так что будет очередная увлекательная история. Человек смотрел на дом, к которому шёл Чон.       В кармане завибрировал телефон. Звонил Сан. Уён улыбнулся.       — Ну что, ты где? — прозвучало в трубке тепло. Голос Чхве всегда ощущался так.       — Не терпится меня увидеть? — игриво ответил Чон. Он поднял глаза, и улыбка тут же пропала с лица.       — Как и всегда.       На дорожке никого не было. Теперь перед домом разливался только желтоватый свет фонаря. Дыхание на секунду перехватило, но Чон тут же собрался.       — К тебе сейчас никто не заходил? — быстро спросил он.       — Нет, остался только ты и Ёсан, но он, наверное, задержится.       — Хорошо… — по предплечьям и плечам пробежали мурашки, но не от холода. — Подхожу.       Дом был полон гостей, было слышно из прихожей. Вечеринка только набирала обороты. Уён быстро поздоровался с коллегами, друзьями и парой бывших одногруппников из колледжа. Кажется, сегодня Чхве собрал всех, кого смог вспомнить. Чон прошёл на кухню.       — Ты опоздал! — прозвучало со стороны холодильника.       — Прости, — усмехнулся Чон, когда его сгребли в широкие объятия. Сан, очевидно, был рад его видеть. — В качестве извинения с меня закуска, — подмигнул он.       Уён включил духовку, Сан быстро достал ему форму для запекания.       — Останешься? — негромко спросил Чхве, когда Чон аккуратно укладывал сыр в очередную половинку груши. Широкая тёплая ладонь прошлась по талии. На кухне никого не было.       — Может и останусь, — ответил Уён. — Может, если бы ты попросил…       — Пожалуйста? — Сан встал с другой стороны стола и заглянул в глаза.       Чон довольно улыбнулся, взял тяжёлую форму и отправил её в разогретую духовку. Он ощущал, как по спине (и не только) бродил взгляд тёмный прищурливых глаз. Это чувство было приятным. По этой же причине Чон любил быть на сцене. Выставляя на показ души своих героев, он чувствовал, как тех касаются чужие взгляды, как те шарятся по его телу, улавливая каждое движение. От них было тепло, иногда обжигающе горячо.       Уён закрыл дверцу духового шкафа, уже планируя ответить на похотливо обожающий взгляд. Он выпрямился, обернулся, но Сана позади не оказалось. Чон посмотрел по сторонам, прислушался. Взгляд всё-ещё ощущался, но откуда-то извне, но в доме этих глаз будто не было. Уён бросил короткий взгляд на окно, но тут же обратил внимание на Чхве, вернувшегося на кухню.       — Прости, надо было встретить Ёсана. Он принёс вино.       Чон снова кожей ощутил прикосновения тёмных зрачков и улыбнулся.              Пунш подходил к концу, гости едва ли попадали в слова песен, которые сами же и выбирали, гитарист стал играть характернее, но фальшивее. Разговоры о текущем театральном сезоне и новичках в мире режиссуры перебиваются почти варварскими возгласами и предложениями посоревноваться в скорости выпивания банки пива. В доме было душно, шумно, Чону — ужасно весело. Голова едва заметно отяжелела, но тело чувствовало себя свободно, спокойно. Этот вечер был определённо создан для Уёна. Конечно, его же устаивал Сан.       Чон выпивает третий бокал, наблюдая, как Минги пьёт пять банок пива наперегонки. Ему завтра на сцену, но это едва ли останавливает. Сон — настоящий монстр, если дело касается азарта и выпивки.       — Ой, знаешь, мне кажется, всё возможно, — разговор рядом отвлекает Уёна от победного рыка Минги.       Чон устраивается поудобнее, прислушиваясь к диалогу актрисы и гримёра.       — Думаешь?       Чон всё ещё не до конца понимал, о чём речь.       — Я почти уверена, что видела его. Знаешь тёмный такой, длинный.       Собеседница усмехнулась.       — Нет, послушай, я репетировала допоздна, и кроме меня была только уборщица.       — Возможно, тебе стоит больше спать.       — Или… я видела призрака. Сама же знаешь, призрак оперы там, мистер Х, так может и у нас свой завёлся...?       — У нас я пока только видела необычно большое количество окурков, напиханных у лестницы…       — Его глаза были такие… Красные.       — Ты ещё и в глаза ему успела посмотреть? — усмехнулась гримёр. — Аккуратнее с таким.       — Нет, они светились, или типа того. Как у кошек, знаешь?       — Знаю, — не переставая ехидно улыбаться, девушка отпила из бокала.       Уён сидел неподвижно, уставившись куда-то мимо собеседниц. Темный силуэт с красными глазами. Он распробовал этот образ, ощущая на языке покалывание, смывая его очередным глотком вина. В голове всплыл образ недавнего знакомого. Как давно они виделись? Месяц или два назад? Больше этот засранец не появлялся нигде кроме снов, после которых уснуть удавалось не всегда. Чону тоже иногда казалось, что он видит мужчину в тёмном костюме, но это оказывался не он.       Уён не тосковал, нет. Но тревожился. Что-то оставляло россыпь мурашек на теле от разговоров о «призраке» похожем на него.       Чон нова переключился на соперничество пивоглотов, уничтожающих своё здоровье и представление о приличных актёрах. Впрочем, Уён был не хуже.       — Дайте я, — Чон встал с дивана, отставив бокал на журнальный столик.       Минги потряс банку, которую держал в руках, и с улыбкой протянул её новому противнику:       — У кого не прольётся ни капли, тот выиграл, — он подмигнул.       Чон любит вечеринки. Они предают жизни какое-то особое очарование. Сначала чувство общности с этими чудесными пьяненькими людьми вокруг окрыляет, потом опьянение уносит куда-то, где ты раньше не был или куда боялся заглянуть. А потом, с утра, ты начинаешь ценить трезвую жизнь ещё сильнее, слушая гул похмелья в голове. Да, оно определённо стоило этого всего. Плюс куча смешных историй и воспоминаний Даже общие тайны о том, куда в пьяном угаре в чужом доме были запрятаны те или иные артефакты, очевидно веселили и в настоящем, и в будущем.       Чон взял банку. Она была твёрдой: Сон постарался от душа, болтая её своими большими руками. Уён аккуратно протыкает алюминий ближе ко дну — через небольшое отверстие пиво норовит вылиться, но Чон быстро присасывается к металлической поверхности. Пара капель брызнуло на лицо. Пенная струя бьёт куда-то в горло, пока Уён наблюдает, как Минги облился, прорезая дырку в банке. Та выскочила из рук, и теперь брызгала на окружающих. Кажется, ему тоже предусмотрительно помогли и потрясли пиво. Очертания улыбки сами собой поползли на лицо, и превратились бы в звонкий смех, если бы Чон не был занят победой.       Параллельно Уён открыл банку и принялся пить остатки как положено, не делая перерывов между глотками. Хмельной вкус терпко ощущался на языке. Чон мельком поглядел на соперника, потом — в сторону окна. Горло тут же дёрнулось в спазме, и Уён чуть не подавился. Кажется, за окном что-то было. Кто-то был. Сквозь пьяненький флёр и азарт проступил силуэт. Высоки... тёмный...       Чон стёр со рта капли пива, поставил банку на стол и вышел в прихожую. Дышать было трудно, пришлось постараться, чтобы не зайтись приступом кашля. Силуэт с белым воротником? Уён неуверенно идёт на кухню, открывает кран. Шум воды проникает в уши, Чон набирает её ладонью и пьёт. Он смотрит на окно на кухне, но там никого нет. Как и за окном в гостиной.       «Видать белку словил уже», — мысленно заключил Чон, не зная, успокаивает его эта мысль или нет.              Провожая Минги, ребята громко прощаются, долго обнимаются (пьяный Сон становится ещё более эмоциональным). Чхве громко смеётся и бросает Уёну взгляды, значения которых понятны ему слишком хорошо.       — Хорошо-хорошо, Минги-я, ты выиграл, — кивает Чон, желая завершить бессмысленный спор, нить которого он уже потерял. — Справишься с ним? — спрашивает у Чонхо. Парень хоть и пил наравне со всеми, но выглядел так, будто весь вечер баловался соком. Чхве младший уверенно кивает.       Чонхо открывает дверь, Сон выходит следом. Уён на секунду бросает взгляд на улицу, и тут же жалеет. На дорожке к дому снова стоит он. Теперь свет фонаря (или сам хозяин силуэта) позволяет разглядеть костюм, белую рубашку, красноватый блеск в глазах и едва различимую улыбку.       Чон делает шаг к двери и следит за тем, как ребята отходят от дома, сворачивают на тротуар. Они проходят мимо высокого мужчины. Сон едва не падает в этот момент, споткнувшись. Но дело не в силуэте. Они будто его не замечают. Уён снова смотрит на знакомое лицо, спускается по галстуку, жилетке. Острые стрелки на брюках ровно ползли вниз, туфли были начищены до блеска и едва подходили под погоду. Но, надо признать, на белоснежном снегу они выглядели хорошо. Тени фигура не отбрасывала.       — Ты чего? — послышалось от Сана.       — Покурю и вернусь, — ответил Чон, не глядя стягивая куртку с вешалки. Он быстро обулся и вышел.       Под фонарём снова никого не было. Уён застыл, продолжая искать в кармане пачку сигарет. Он медленно выдохнул, достал сигарету, поджёг с третьего чирка зажигалкой и жадно вдохнул дым.       Чон ощутил, как сбоку появился кто-то.       Чон Юнхо.       — Что вы здесь делаете? — негромко спросил Уён, снова делая затяжку.       — А мы всё ещё на «вы»? — усмехнулся томный голос сбоку.       Уён не мог отделаться от странного чувства, не позволявшего изменить стиль обращения сразу, но всё же повторил вопрос:       — Что ты здесь делаешь?       — Пришёл к тебе, — непосредственно прозвучало в ответ.       Актёр снова вдохнул дым и выпустил облако дыма вперемешку с паром дыхания. Мужчина рядом не выпускал пара. Уён задумался, но в голове оставалась пустота. В мыслях мелькнул образ из последнего сна. Точнее его отпечаток. Ухо будто снова опалило дыхание.       — Давай сыграем в игру?       Актёр дрогнул и посмотрел на фигуру рядом. Юнхо стоял ровно, наблюдая за медленно падающими снежинками.       — Так ведь я говорил? — спросил мужчина, улыбнувшись чуть шире.       — Зачем ты пришёл? — Уён чуть прищурился, кокетливо выдохнув дым в сторону Юнхо.       — Соскучился, — тот шире открыл будто способные на невинность глаза. — А ты разве нет? — он наклонил голову на бок и спешно добавил: — Только не говори, что нет.       Уён молча курил. Дым был грубым. Не такие сигареты Чон обычно брал, но хотелось выкурить хоть что-то, так что выбора не оставалось. Этой пачке было уже пару месяцев, настолько её содержимое было отвратным.       — Разве что чуть-чуть, — отвечал Уён неспешно, теперь только заметив, как снежинки нежно спускались с неба. — Ну знаешь, спектакли, дела, друзья.       Юнхо усмехнулся, посмотрев на снег под ногами.       — К тому же ваша... твоя любовь к Шекспиру, кажется, закончилась на «Гамлете»…       — Если я скажу, что судьба не позволяла мне появиться, это будет засчитано за оправдание? — Юнхо говорил складно, даже сладко.       — Тогда я буду вынужден обвинить тебя в пошлости, — Уён выдохнул дым через уголок рта и повернулся к собеседнику. — Может ещё мешал сам дьявол? — он посмотрел исподлобья с иронией.       — Может… — Юнхо смотрел в глаза. — Хотя обычно у него наверняка есть дела поважнее.       — Пошлость, — Уён отвернулся. Отвратительный вкус дыма заполнял лёгкие.       — Почему? — Юнхо не отводил взгляд от актёра. Уён привык к пристальным взглядам, но этот ощущался под кожей, заставляя чувствовать себя странно.       — Дьявол в деталях, а не событиях… — Чон бросил сигарету на снег и притоптал её для пущей правдоподобности (мало ли окурок загорится в снегу). — Тебе ли не знать?       — А я дьявол? — Юнхо снова сделался невинным и наклонил голову на бок.       Если бы Уён не встречал этот силуэт в своих мыслях по ночам, если бы не стоял перед этим существом на коленях в гримёрке, если бы не слышал его шёпот по ночам, точно бы решил, что чего-то себе накрутил, слишком уж хорошенькое было у Юнхо лицо.       — Точно не ангел.       — Увы, — Юнхо пожал плечами.       Уён взялся за ручку входной двери. Он прислушался — из дома слышался смех и музыка. Ребята пели караоке. Точнее, сейчас заливался Сан.       — Жду тебя, — бросил Юнхо вслед, прежде чем дверь закрылась.       Стоя в прихожей, Уён ещё ощущал на себе чужие глаза. Цепкие, проникающие. Они, кажется, видели больше остальных, и это было непривычно. Актёр сделал глубокий вдох. Из гостиной вышел Ёсан.       — О, а мы тебя ждём! — улыбнулся Кан.       — Позови Сана, пожалуйста, — быстро попросил Чон.       Ёсан вернулся в гостиную, а потом всё же прошёл на кухню, оставляя Чхве с Уёном наедине.       — Мне нужно идти, — заявил актёр.       На лице Сана нарисовалось удивление. Брови поползли вверх, а губы принимали характерную обиде чуть надутую форму.       — Уже?       — Да, прости, дорогой, — Чон погладил Чхве по плечу, заглядывая в глаза.       — Что-то случилось?       — Нет, что ты, я просто устал, — Уён изобразил лёгкую улыбку, будто сочувствуя самому себе.       — Хочешь, останемся только мы? — тут же предложил Сан, а потом посмотрел в сторону гостиной, вероятно, прикидывая, почему гости могли бы быстро уйти и позволить ему остаться с Чоном наедине.       — Не нужно, — добродушно усмехнулся Уён, явно довольный таким вниманием к себе. — Веселись. Ты заслужил, — он подмигнул.       — А тебя не заслужил?       — Меня тоже заслужил, — Чон положил ладонь на изгиб между шеей и плечом, поглаживая большим пальцем кожу. — Но всему своё время, — он приблизился к чужому лицу, говоря немного тише. — Не волнуйся, — и поцеловал в щёку. Та была тёплой и раскрасневшейся от бродящего по крови алкоголя.       Когда Уён отстранился, ему показалось, что покраснели ещё и уши, но это могло быть и не так. Чон и без этого ощущал себя ужасно соблазнительным для Сана, и искренне наслаждался этим чувством. Он любил, когда его хотели, когда на него смотрели заворожённо, без сомнения.       Уён вышел из дома, погружаясь в холодную ночь. Он поплотнее завязал шарф и спрятал в него нос. Чон оглянулся по сторонам и ритмично зашагал по тротуару от одного островка фонарного света к другому.       — Как твои спектакли? — послышалось сбоку. Через пару секунд послышался хруст свежего снега.       — А чего сам не проверил? — Чон чуть высунул голову из шарфа.       — Были дела… — задорно прозвучало справа. — Как поживает Гамлет?       — Как и всегда, — чуть подумав, Уён пожал плечами. — До безумия трагично, до неприличия мёртво…       — Вот как?       — Увы, я не в силах спасти его… — протянул актёр.       — А ты бы хотел? — Юнхо спросил немного тише.       — Не знаю… может…       — Как думаешь, его судьба могла бы быть иной?       — Мне кажется, дело не в судьбе… — Уён посмотрел на собеседника. — Нужно быть сильнее, чтобы преодолеть то, через что он прошёл. Не знаю. Иногда мне хочется в полной мере понять, что с ним было, что он чувствовал. Я способен это воспроизвести, но почувствовать…       — И что было бы тогда?       — Тогда, может быть, я бы понял его… Узнал… Как он стал причиной чужих катастроф и своей в том числе… Не знаю.       Уён редко говорил о таком. Гораздо проще было с ироничной усмешкой говорить, что Гамлет red flag. Но трагичность героя и правда его трогала. Метаться в безумии, совершать безумства, быть безумцем было интересно. Но иногда хотелось понять, ощутить, чтобы точно знать.       После появления Юнхо в гримёрке пару месяцев назад, Чон впервые с этим столкнуться. Физическая потребность действительно превратила его в нуждающегося. Вся вторая половина спектакля казалась изнуряющей, сложной. Отыграв, Уён выдохнул, но не забыл это ощущение, когда ты не только играешь, но и в какой-то мере являешься.       Но актёр в нём говорил, что это ложный путь. Ценность работы, по мнению, Чон Уёна была именно в том, чтобы казаться, что являешься. Мастерство в игре, а не в жизни. Так что он продолжал делать то, что делал, лишь немного добавляя Гамлету просьбы в глазах. Образ оказывался наполненнее, шире, глубже.              У автобусной остановки Юнхо пропал. Уён искал его в редких прохожих, но пришёл к выводу, что его вынудили оставить вечеринку ради беседы о театре и прогулке под снегопадом. Довольно патетично, но всё же разочаровывающе.       Спустя несколько остановок Чон вышел. Ночь, кажется, сгустилась, поглотив часть цветов из мира вокруг. Что-то на секунду показалось незнакомым, но Уён быстро отмахнулся от этой мысли и зашагал к дому.       Однако привычная дорога почему-то сворачивала не там, где обычно. Чон обернулся, посмотрел на дома вокруг. Крыши были покрыты снегом, как и аккуратные заборы. Чон замедлил шаг. У домов в его районе заборов не было. Уён посмотрел на пустую дорогу. Автобус уже уехал, оставив после себя промёрзшую, слабо освещённую остановку. У края дороги не стояли машины. Не было ничего знакомого.       Чон вспомнил номер и маршрут. Шанса ошибиться не было: эта дорога знакома слишком хорошо. Тем не менее, оказался он явно не там, где планировал. По легким пробежал страх и застрял в горле. Это был последний автобус. Можно было подумать, что дьявол решил поиздеваться над Уёном, подкинув пьяному мозгу пищу для размышления и тревоги. Кто бы мог подумать, что дьявол будет носить костюм с галстуком…       — Не ходи поздно один. Мало ли…       Уён вздрогнул от низкого, почти бархатного голоса, выныривая из мыслей. Чуть поодаль, сбоку от дорожки, стоял Юнхо. Он подошёл, намеренно задевая пальцем ель, с лапы которой тут же осыпалась снежная шуба.       — Кажется, самая страшная встреча у меня уже произошла, — Уён приподнял бровь, губы вытянулись в недовольном выражении. — Заманил меня в свои маньяческие сети?       — Что ты?! Всего лишь хотел пригласить в гости, — улыбнулся Юнхо.       — Поэтому не оставил выбора?       — В какой-то мере, — кивнул мельком.       — Довольно низко с твоей стороны.       — О, ты бы и так согласился? Я польщён!       — Смотря что ты мне предложишь, — задумчиво ответил актёр. — Учитывая, что ради тебя мне пришлось оставить… Ох, ночь могла бы быть восхитительна.       — А что ты хочешь? — Юнхо вмиг оказался рядом. Он наклонился к уху так, чтобы слова обжигали кожу.       Он усмехнулся и снова стоял напротив, как ни в чём не бывало, и спросил, кивнув куда-то в сторону:       — Зайдёшь?       Только блеск в глазах выдавал соучастие Юнхо в том, что Уён оказался не дома.       — А у меня есть выбор?       — Выбор есть всегда, — неопределённо протянул Чон Юнхо.       — А ты хочешь, чтобы я зашёл? — Уён чуть наклонил голову, будто копируя привычку Юнхо. Уголки губ мягко приподнялись.       — Ты сам этого хочешь, я знаю, — чужие глаза мелькнули краснотой.       — Ради… тебя… я отказался от очень приятного вечера, — Уён всё ещё искал логичные доводы, избегая мыслей о собственном желании.       — Мне стоит это компенсировать? — Юнхо ощущал, что имеет доступ к чужой душе и телу (даже если владелец оных это отрицал) и немного этим воспользовался.       — Ты почти мне должен, — как заворожённый ответил Уён.              У Юнхо был довольно красивый дом. Весь такой чистый, почти вылизанный, будто здесь никто не жил, а оттого чуть мрачноватый. Из довольно современного интерьера совмещённых кухни и гостиной выбивалась одна деталь, которую Уён не оставил без внимания:       — Это твой супергеройский костюм? — спросил он с усмешкой, кивая на рыцарские доспехи, стоявшие у одного из больших окон. Те чисто блестели, бликуя светом люстры.       — Ой, или это злодейский? — тут же добавил актёр.       Юнхо ничего не ответил, отпустив Уёну эту глупость со спокойной улыбкой. Даже снисходительной.              В скором времени он умело обошёлся с актёром, не оставив без внимания ни один сантиметр кожи. Юнхо искренне наслаждался тем, что и с кем делал, и к чему это приводило. Уён был одним из вкуснейших — это заставило Юнхо появиться вновь.       Актёр был рад снова оказаться с ним, хоть и не говорил этого. Пьяный уставший он млел от прикосновений прохладных рук с собственной горячей кожей и наоборот. Юнхо играл на контрастах и сводил этим с ума. Он был нежен, но держал в напряжении, был то грубым, то касался, словно перышком.       Уён стонал сладко. Его возбуждение ощущалось так же умопомрачительно сладко. Очаровательно.              — Тебе нравится играть? — раздалось в тишине. Юнхо сидел в кресле, в углу комнаты.       Уён разомлел на кровати, зарывшись в одеяло. Сон приятно обволакивал.       — Да, — только и ответил он.       — Почему?       — Люблю внимание, — без раздумий ответил Чон. — Люблю создавать.       — А что ты создаёшь? — мужчина на кресле чуть наклонил голову.       — Образ, — прозвучало из подушки.       — Но разве ты им не становишься?       — Отчасти, — Уён сел, откинувшись к изголовью кровати. Если бы он продолжил лежать, то диалог прервался бы мирным посапыванием. — Хороший актёр создаёт образ и вживается в него. Он не становится другим, а наполняет его собой. Мы играем, а не являемся.       Эти слова были очевидной истиной для него, выученной ещё в начале пути.       Однако в душе рождалось сомнением, противоречие, которое Уён не мог одолеть уже как два месяца. Ведь быть, а не казаться — совсем иное. Будучи Гамлетом в вечер первой встречи с Юнхо, актёр явно ощутил разницу. Странное обстоятельство придало его персонажу просительной грусти в глазах, которая была продиктована неудовлетворённостью, но могла легко считываться как острая, почти сиротская нужда, без привкуса пошлости её источника.       Юнхо ощущал, что душа рядом с ним едва заметно мечется. Мальчишка врал, и это казалось очаровательным. Он, кажется, не понимал этого сам. А так ещё интереснее.       — Но разве не правильнее было бы стать тем, кого играешь?       — Тогда это будет не игра… — Уён сполз обратно на подушку, не желая продолжать диалог.       — Но ты бы хотел?       В ответ Юнхо ничего не получил.

Акт 1, сцена 5

      В комнате было темно. Уён открыл глаза. По телу бежал холод из настежь открытого окна. Из глубины ночи доносился едва ли не вой. Ветер был беспощаден. Тонкие белые занавески то и дело волновались от порывов зимнего воздуха.       Чон прислушался. Кровать рядом пустовала. Уён вылез из-под одеяла, поёжился и набросил его себе на плечи. За окнами мягко расплывался тёмный пейзаж. Деревья поднимались ненормально высоко, раздавался шум листвы, но вокруг были только ели. Едва был слышен шум реки. Чон глубоко вдохнул холодный воздух, а потом закрыл окно. Он медленно прошёл к двери из спальни. Холодный паркет неприятно ощущался под ногами. Только теперь чувствовались последствия от количества выпитого алкоголя: голова неприятно гудела. Уён чуть щурился от отдававших в голову движений собственного тела.       По квартире, кажется, бродил сквозняк. Чон оказался в дверном проёме. Тишина. Он шагнул в гостиную, как послышался звук, похожий на металлический лязг. Уён едва заметно дёрнулся. Хотелось позвать Юнхо. Может это он? Был на кухне, ел, уронил нож или вилку или что ещё угодно… Но то ли тон его речей, то ли его образы из снов подсказывали, что Чон Юнхо не откликнется. Так что Уён предпочёл не давать о себе знать.       Звук снова раздался по комнате. Чон обернулся на звук, потом ещё раз. И здесь окно было открыто настежь. Штора медленно колыхалась на зимнем воздухе. Уён хотел было закрыть створку, но понял, что что-то в комнате поменялось. У оконного проёма было слишком много места. И слишком мало металла, бликовавшего в ночи едва проступавшим лунным светом. Теперь луна свободно ложилась на паркет полупрозрачной сверкающей дорожкой. А вот доспехов не было.       Чон ещё раз прокрутил в голове прошедший вечер, пытаясь убедиться, что увиденное не было пьяным бредом. По комнате снова разнёсся громкий звук. Не было. Снова металлический скрежет разлетелся по комнате искрами, уже не останавливаясь, он мерно звучал откуда-то из глубины дома. Уён ощутил, как в груди, горле и животе потяжелело. Звук становился громче и отчётливее. Вот-вот казалось, что он начнёт ускоряться, но этого не происходило.       По полу полз уличный холод, ноги мёрзли, но было не до этого. Чон отступал от приближающегося звука. Тот уже был на кухне. Уён оглядел помещение на предмет средства защиты. Из вариантов нашлись только инструменты для камина. Чон хотел было тихо подойти и взять, но железный гром ударил с новой силой, что Уён, случайно перевалился через спинку дивана, пятясь, и теперь в спешке слез с него. Он взял первый попавшийся под руку предмет, с грохотом утянув всю стойку. Показалось, что только теперь доспехи узнают, что он здесь, а этот шум был главной ошибкой Чона.       Уён выставил впереди себя на манер шпаги, как оказалось, лопатку для золы, как перед ним возник сначала силуэт, а потом и сам рыцарь. Лунный свет перелился на блестящей поверхности лат. Фигура остановилась, увидев(?) Чона. Он ждал.       Теперь рыцарь походил на статую. Если бы Уён не был уверен в том, что видел, подумал бы, что доспехи тут и стояли.       Чон заметил, как дрогнули доспехи. Характерный звук сопровождал медленное движение руки вперёд. Через пару секунд она поднялась перед рыцарем. Пальцы сначала нехотя скрипнули, и только потом пошевелились, как бы подзывая.       — Я не пойду, — нервно усмехнулся Уён.       На секунду в комнате повисла тишина, следом раздался гулкий бестелесный голос:       — Так слушай.       Уён вздрогнул, услышав ответ. Теперь тишина казалась звонкой, выжимающей из актёра ответ.       — Говори? — неопределённо начал Чон.       Металлическая рука сделала неопределённый жест.       — Я слушаю.       —  Ты должен отомстить, когда услышишь, — рука опустилась вдоль туловища, мешая скрип с громким голосом.       — Что?       Уён застыл. В голове на миг стало пусто. «Кому отомстить?» — пронеслась первая мысль.       — Я дух, я твой отец. Приговорённый по ночам скитаться, а днем томиться посреди огня, пока грехи моей земной природы не выжгутся дотла.       Чону показалось, что его ударили в грудь. Тревожное волнение собралось в районе солнечного сплетения. С ним говорил отец Гамлета...? Осознание, однако, не помогло понять, что с ним делать, пока призрак говорил свою речь. Из руки с грохотом выпала лопатка — Чон вздрогнул и выругался.       — О, боже! — спешно добавил Уён, отвечая «отцу». Было страшно подумать, что может случиться, если призрак поймёт, что его не особо-то и слушали.       — Отомсти за гнусное его убийство.       — Убийство?       Чон не знал, почему продолжал, почему делал вид, что не знал, что происходит, что был участником событий, что происходящее вообще могло быть наяву.       — Скажи скорей, чтоб я на крыльях быстрых, как помысел, как страстные мечтанья, помчался к мести, — на автомате сказал он, прослушав реплику призрака отца.       Сердце бешено стучало, ноги холодели то ли от пола, то ли от страха.       — Вижу, ты готов; но даже будь ты вял, как тучный плевел, растущий мирно у летейских вод, Ты бы теперь воспрянул. Слушай, Гамлет: идет молва, что я, уснув в саду, ужален был змеей; так ухо Дании поддельной басней о моей кончине обмануто; но знай, мой сын достойный: змей, поразивший твоего отца, надел его венец.       Последние слова кольнули где-то возле сердца. Король убийца? Отец убит? Как страшно слышать это от него самого, как страшно оказаться здесь сейчас, как жестока судьба и пуст мир, если злодеяние является ничем иным, как путём достижения цели, а не его концом, если грех это средство.       — О вещая моя душа! Мой дядя? — поражённо воскликнул актёр. Он помнил, как нужно было спросить. Режиссёр много раз касался этой темы. Но сейчас усилий было приложено меньше, а звучало, кажется, так же.       Уён сглотнул.       — Да, этот блудный зверь, кровосмеситель, волшбой ума, коварства черным даром — о гнусный ум и гнусный дар, что властны так обольщать! — призрак пустился в монолог о несчастной судьбе, ставшей жертвой коварства и алчности. — Но тише! Я почуял воздух утра; дай кратким быть, — Чон чуть наклонился вперёд, прислушиваясь в гулкому, ставшему тише, голосу.       Только теперь позади стали виднеться красноватые отблески глаз. Уён смотрел, не в силах отвернуться. Чон Юнхо сидел за высоким столом-стойкой. Локти упирались в его поверхность, подбородок лежал на сцепленных в замок пальцах. Его взгляд, кажется, был не просто наблюдательным. Он участвовал, смотрел и поглощал.       — Так я во сне от братственной руки утратил жизнь, венец и королеву; Я скошен был в цвету моих грехов, врасплох, непричащен и непомазан; не сведши счетов, призван был к ответу под бременем моих несовершенств, — звучало на фоне. — О ужас! Ужас! О великий ужас!       Уён вздрогнул от возгласа и перевёл глаза на призрака, который теперь держался за голову негнущимися пальцами.       — Но, как бы это дело ни повел ты, не запятнай себя, — продолжал отец. — не умышляй на мать свою; с нее довольно неба и терний, что в груди у ней живут, язвя и жаля.       Актёр невольно вторил губами знакомым репликам.       — Прощай, прощай! И помни обо мне, — разнеслось по комнате, походя на гудок паровоза: громкий, пугающий, последний. А после него глухая тишина. Уён вслушался в неё и понял, что теперь доспехи перед ним были пусты. Он стоял в нерешительности, смотря куда-то в ноги рыцаря.       — Браво, маэстро! — раздались звонкие размеренные хлопки.       Юнхо встал из-за стола.       — Ты молодец! Быстро с ним справился, — теперь Чон вышел на свет.       На нём был чёрный шелковый халат и пижамные брюки. Юнхо протянул высокий стакан. В темноте фигура выглядела ещё тоньше, а взгляд казался ужасно острым. Юнхо не отвёл его ни на миг, кажется, даже не моргал. Уён старался отвечать тем же, будто, оказавшись вне поля зрения, Юнхо представлял опасность. На самом деле опасность он представлял, просто стоя рядом.       Чон принял стакан, ощущая, как дрожат собственные руки. Пальцы были холодные, то ли жидкие, то ли окостеневшие. Уён не смог понять.       — Что это было?       — А как ты думаешь?       Ответа не последовало.       —Как он тебе? По-моему милашка, — усмехнулся Юнхо и отпил из стакана. — Садись, — он похлопал по диван рядом с собой.       Уён опасливо осмотрел предложенное место, но тут же перелез через спинку и устроился, стараясь вернуть себе привычную непосредственность.       — Что ты ощутил? — растягивая слова, спросил Юнхо. — Когда был Гамлетом? — быстро уточнил он.       — А что ты ощутил, когда устроил этот цирк? — моментально сорвалось с уёновского языка.       — Ну почему же цирк? — Юнхо всплеснул руками. — Это представление, спектакль! Ты в таких участвовал уже уйму раз.       Уён задумался.       — Я не был Гамлетом. Так что ничего не почувствовал.       На самом деле ему было страшно. И как Уёну, и как Гамлету. Актёр бессовестно врал.       — Я актёр, а не умалишённый, — добавил он.       — Твоя работа — становиться кем-то другим, — холодно ответил Юнхо.       — Её ценность в том, чтобы становиться кем-то на миг, но не быть им всегда. Заставить поверить, что я это кто-то другой и прожить жизнь на сцене, — слова проворно сплетались в заветную истину.       — Но такой образ неправдив, — Юнхо с пренебрежением пожал плечами. — Если за ним ничего не стоит, он мёртв.       — Как и Гамлет, — усмехнулся Чон. — Но я наполняю его энергией, даже жизнью. Я снова и снова создаю его образ, но не являюсь им. Гамлет — феникс в моём исполнении.       — Сама суть его в смерти, — Юнхо только теперь повернулся и посмотрел в глаза. — Своей и близких. Он не перерождается.       —Он слаб, а я — нет, — победно заявил Уён и приподнял брови.       Юнхо усмехнулся. Эта самоуверенность казалась очаровательной. Однако он ощущал страх, текущий по чужим жилам. Враньё витало в воздухе, словно шлейф парфюма, который всячески пытались перебить, на запах слишком концентрирован. Чон аккуратно зачерпнул его часть, пробуя. Сладковатый насыщенный вкус, отдающий табаком.       Уён ощущал, как на душе стало чуть спокойнее. Глаза мужчины рядом завораживающе отливали бордовым. Очертания губ в темноте были такими же соблазнительными, как и при свете. Это Юнхо тоже ощутил довольно явственно.       — Знаете, я пойду, — начал Уён решительно. — завтра спектакль.       «Придёте?» — хотел добавить он, но не стал. Наверное, из чувства гордости, а может из желания пококетничать.       — Может хотя бы утра подождёшь?       — Чтобы вы ещё что-нибудь учудили?       Юнхо рассмеялся. Потом облизнул губы и провёл языком по щеке изнутри.       — Виноват, — прозвучало чуть ниже.       Он без труда дотянулся до актёра, провёл холодными пальцами от колена вверх по бедру. Остановился по середине, выжидая. Уён даже захотел остановить его. Всего на мгновение. Но не смог. Что-то внутри не дало: то ли собственный интерес, то ли нечто, буквально высасывающее волю. Или кто-то. По коже от холодных прикосновений пробежали мурашки.       — Мы продолжим, если ты скажешь кто ты, — Уён всё же обхватил чужую руку за запястье.       — А если не скажу? — длинные пальцы двигались без проблем. Юнхо наклонил голову на бок.       — Нам придётся закончить, — томно ответил актёр. В этот момент пальцы уже оказались поверх белья, прятавшегося под одеялом, и последнее слово получилось чуть смазанным.       — Какая жалость, — Юнхо уже оказался у самого лица, выдыхая в чужие губы. Пальцы проворно гладили пах Уёна, вторая рука оказалась между ног, а губы мазнули по подбородку. — В таком случае спокойной ночи, — он резко отстранился. — Можешь лечь у меня. Волновать не буду, — бросил он с улыбкой и встал с дивана.       Доспехи стояли на прежнем месте у окна. Луна мягко подсвечивала гладкий металл.              Сон оказался тревожным, пустым, но полным образов. Пару раз Чон просыпался. Один раз ему показалось, что Юнхо лежит рядом и смотрит на него, но чужое лицо пропало слишком быстро.       Громкие металлические звуки заполняли уши вперемешку с гудящим голосом. Отец. Он убит, беспощадно отравлен! И только Гамлет мог отомстить за его смерть. Вокруг не было ничего. Только доспехи, говорящие о мести. И взгляд тёмно-красных глаз. Они были вдалеке, за отцом, как бы Уён не пытался подойти ближе.       «Отомсти за гнусное его убийство» — звучало мантрой. Фраза начиналась тихо, постепенно становясь всё громче, требовательней, но Уён ещё пытался выманить из тьмы хозяина красных сверкающих радужек. Постепенно фраза заполняла пустоту. Она разносилась громом, залезала под кожу, пропитывала кости, почти ломала их, в теле становилось больно, голову будто дырявили тупым шилом, а с ресниц срывались слёзы. Чон пытался найти ответ, но не мог. Хотел закричать, но ему не давали.       И просыпался.       — Выйди! — удалось ему прокричать на третий раз. — Хватит!       Собственный голос звучал пусто, чужеродно. Он эхом разнёсся по темноте. Из черноты показался силуэт. Высокий, в костюме, пронзительный в своём дьявольском очаровании. Он молча шагал, а удары каблуков туфель казались звоном. Почему он молчал?! Уён был красным от слёз, грудь неровно вздымалась. Ноги уже не держали, отдавая пульсом по всему телу. Уён рухнул на колени и посмотрел перед собой.       Теперь Юнхо стоял над ним, разглядывая заплаканное лицо.       — Я понял, — против собственной воли говорил актёр, а глаза снова слезились. — Я понял… — он всхлипывал. — Я… хочу знать… хочу быть им.       На подбородок легли холодные пальцы, приподнимая так, чтобы было неудобно.       — Давай сыграем? — прозвучало с лёгкой улыбкой.       Кончики пальцев сжали щёки сильнее. Кожу под ними стало жечь, словно клеймом. Стало больно, невыносимо больно. Уён ощутил запах собственной горелой плоти, слышал шипение — оно раздавалось в тишине приговором — чувствовал, как пальцы проникают глубже в кожу. Силы оставались только на крик.       И он снова просыпался.