Одержимость учителя Сяо

      После успешной выставки своих работ в галерее Сяо Чжань приехал в парк он сидел на скамейке и рисовал в альбоме наброски.       Когда в парке появились несколько скейтеров, они катались и весело смеялись. Его привлек юный белокурый паренек в голубых рваных джинсах и белой футболке. Прокатившись мимо него они скрылись в глубине парка. Но Чжаня словно поразила молния и парнишка запал ему в душу.       Ветер в парке уже пах дождём который должен был начаться, но Сяо Чжань не замечал ничего, кроме угольного следа на бумаге, вычерчивающего мягкие линии челюсти, которую он видел секунду. Его палец смахнул крошки графита, будто пытаясь стереть навязчивый образ. Звонкий смех скейтеров уже растворился в гуще деревьев, оставив в ушах назойливое, живое эхо. Он прищурился, вглядываясь в пустую аллею. Альбом лежал открытым, и новый набросок был полон динамики: фигура в полёте, футболка, натянутая порывом ветра, открывающая полоску загорелой кожи на животе. Чжань добавил несколько штрихов — тень от ресниц, падающую на скулу. Внезапно в поля его зрения появилась одинокая фигура. Тот самый паренёк. Он толкнулся ногой от асфальта, катясь медленно, потеряв свою стаю. Его взгляд скользнул по сидящему художнику, задержался на открытом альбоме. Скейтер резко затормозил, подняв облако пыли, и неловко поставил доску на землю. — Эй, — голос был ниже, чем предполагал Чжань, слегка хрипловатый от быстрого дыхания. — Это я? Художник почувствовал, как кровь ударила в виски. Он кивнул, не в силах оторвать взгляд от капель пота на ключице незнакомца, медленно скатывающихся под ткань футболки. — Можно посмотреть? — Парень сделал шаг вперёд. Запах нагретого солнцем тела, смешанный со свежей травой и металлом подшипников, накрыл Чжаня волной. Он молча отодвинул альбом. Пальцы скейтера, в царапинах и пластырях, коснулись бумаги рядом с рисунком. Он стоял так близко, что коленом почти касался колена Чжаня. Художник видел каждую бледную ресницу, каждую родинку на его шее. Его собственные пальцы сжали грифель так, что тот хрустнул. — Красиво, — произнес парень, и его губы растянулись в улыбке, после чего он встал на свой скейт и уехал.       С тех пор прошла неделя. Художественное училище.       Аудитория была светлой и пахла скипидаром и масляной краской. Молодой натурщик сидел на стуле, и на его коленях лежал букет цветов. Пальцы Чжаня, обычно такие точные, сейчас водили карандашом по бумаге в альбоме бездумно, вновь и вновь выводя силуэт: размытый контур белокурых волос, летящих на ветру, и резкий изгиб доски, рассекающей асфальт. Он видел его всего раз — того парня в парке, смеющегося, окрылённого скоростью и юностью, — но этот образ въелся в душу глубже, чем любая картина известных мастеров. Сяо Чжань, обходя мольберты, чувствовал знакомое внутреннее напряжение. Его пальцы непроизвольно сжали краешек альбома, где под обложкой таился быстрый набросок того юноши из парка. Его взгляд скользнул по натурщику — Чон Хуну, который сидел неподвижно на стуле, но его глаза, темные и внимательные, будто сканировали комнату, и на миг они поймали взгляд Сяо. Цветы на его коленях казались дерзким, живым контрастом строгой академической обстановке. — Мила, тени должны не скрывать, а раскрывать форму, — голос учителя прозвучал чуть хрипловато. Он наклонился к её холсту, взял уголь из её руки и сделал пару штрихов. — Вот так. Чжань вдруг почувствовал, как Чон Хун наблюдает. Воздух стал гуще. — Марк, цвет… Он должен гореть изнутри, как летний зной, — произнес учитель Сяо, отходя к следующему мольберту, но его мысли уже были далеко, цепляясь за воспоминание о смехе, долетевшем из парка. Когда ученики стали собирать вещи, и аудитория опустела, Сяо Чжань остался один, альбом с набросками скейтера пылал в его пальцах. Тени от высоких окон ложились на пустой подиум, где час назад сидел натурщик. Но учитель видел не его. Он снова открыл альбом. Уголь передал не просто черты — линию скулы, изгиб брови, влажный блеск глаз, будто юноша всё ещё мчался на скейте, а ветер прижимал ткань футболки к торсу. Рука Сяо Чжаня сама потянулась к кистям. Он смешал кармин и охру, движения стали жадными. На свежем холсте стал проступать тот мальчишка — сначала тенью, затем плотью. Сяо выписывал каждый мускул, помня, как они играли под кожей при прыжке. Кисть скользнула ниже, туда, где рваные джинсы обтягивали бёдра, создав выпуклость, которая дразнила его всё занятие. Краска легла густо, почти осязаемо. Дверь в аудиторию скрипнула. Сяо Чжань обернулся, его дыхание участилось. Пальцы учителя, испачканные в краске, дрогнули. Он оставил кисть и коснулся холста подушечками пальцев, чувствуя текстуру, представляя под ней тепло. Он быстро накрыл холст полотном, чтобы никто не смог увидеть, что он там писал. Шаги прозвучали почти тихо. Он обернулся. Чон Хун стоял, держа тот самый букет. — Забыли свои цветы, учитель Сяо? — его губы тронула едва уловимая улыбка. — Кажется, они… ждут, пока их нарисуют в более… приватной обстановке. Его взгляд упал на альбом в руках Сяо. — Прости, но занятия уже закончились, и у меня ещё есть другие дела, — убирая альбом в портфель, вежливо отказал натурщику Чжань. Покинув аудиторию, Чжань сел в свой автомобиль и направил его в парк. Он надеялся увидеть того юношу. Каждый день он приходил в тот самый парк, садился на ту же скамейку, делая вид, что рисует пейзаж. А ждал только одного — появления того скейтера. Ангела в рваных джинсах и простой белой футболке, чья грация была дикой, неотшлифованной, такой далёкой от выверенной красоты его полотен, но больше того юношу он так и не увидел. Однажды дождь застал их обоих врасплох. Парень со скейтом под мышкой искал укрытие и метнулся под тот же навес, где замер, вытирая мокрое лицо. Так близко. Чжань видел капли воды на ресницах, розовый румянец на щеках от ветра, пульс, бьющий в тонкой шее. — Художник? — парень кинул взгляд на альбом и следы краски на лацканах пиджака. — Учитель в художественном училище, — произнес Чжань, и его собственный голос прозвучал чужим. Парнишка явно не узнал его. Взгляд учителя, тяжелый и изучающий, скользнул по мокрой ткани футболки, прилипшей к плоскому животу и четким линиям торса. Жар прокатился по его жилам, острый и немой. Он видел, как парень слегка ёжится под этим взглядом, но не отводит глаз — в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с вызовом. — Рисуешь что-то интересное? — парень сделал шаг ближе, и Чжань уловил запах дождя и чего-то чистого, молодого. Его пальцы сжали уголь. Строгая дисциплина треснула, уступив место чему-то темному и властному. — Да, — тихо сказал Чжань, откладывая альбом. Его рука сама потянулась, чтобы поправить мокрый локон, упавший парню на лоб. Кожа под его пальцами оказалась обжигающе горячей. — Я как раз ищу натуру для новой работы. Ты… у тебя идеальная линия движения. Рука художника с запачканными углем пальцами касается мокрой щеки скейтера. Капли стекают по виску, смешиваясь с черными размазанными следами. В глазах парня не испуг, а заворожённое напряжение, будто он застыл на краю рампы перед прыжком. Пальцы Чжаня задержались на виске, чувствуя ритм крови под кожей. — Идеальная линия, — повторил Чжань, и это звучало как заклинание. — Но статичная картина её не передаст. Ей нужен… контекст. Скейтер не отстранился. Его губы, полные и слегка приоткрытые от учащенного дыхания, подернулись едва уловимой усмешкой. — Какой контекст, учитель? — выдохнул белокурый юноша, и его дыхание, теплое и влажное, коснулось лица Чжаня. — Контраст между свободой и удержанием. Его рука сползла ниже, обхватив влажную шею парня, большой палец скользнул по кадыку и задержался на яремной впадине. Чжань чувствовал, как тот глотает, и это движение под его ладонью было животным, откровенным. — Ты можешь вырваться в любую секунду. Почему не делаешь этого? — спросил Чжань. — Может, мне интересно, — парень наклонил голову, прижимаясь щекой к ладони Чжаня. Его глаза, темные, как ночное небо, не мигали. — Куда ты поведешь эту линию? — Сюда, — прошептал Чжань губами в сантиметре от его уха. Альбом упал в лужу. Художник прижимает скейтера к стене, покрытой граффити. Ладонь легла на плоский живот под мокрой тканью, почувствовала вздрагивание мышц. Скейт валяется у ног, колеса медленно вращаются. — Я хочу нарисовать эту энергию, — сказал Чжань — ту, что клокочет под кожей. Сдерживаемую, но… Он не договорил. Его рука скользнула ниже к промежности, и парень резко вдохнул, выгнувшись. — Согласен, — тихо произнес белокурый юноша. Дождь немного стих, и Чжань отвел белокурого скейтера к своей машине. Сев в машину, Чжань включил печку, видя, как подрагивает юноша в мокрой одежде. — Как тебя зовут? — спросил Чжань, обращаясь к юноше. — Меня Сяо Чжань, — добавил он. — Ван Ибо, — подрагивающими губами от холода произнёс белокурый юноша. Пар от мокрой кожи Ибо поднялся в салоне, смешиваясь с запахом одеколона. Чжань вёл машину, украдкой наблюдая, как юноша ёжится в кресле, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Его пальцы, привыкшие чувствовать напряжение холста, уже представляли, как будут вырисовывать каждую впадину ключицы, каждую тень на влажной футболке. — А родители тебя не потеряют? — вдруг спросил Чжань. — Я живу с отчимом, и ему плевать на меня… — Ибо угрюмо посмотрел в окно, смотря, как проносятся неоновые вывески за окном. — Ван Ибо, — повторил Чжань имя, как будто пробуя его на вкус. Оно было резким и мелодичным, как сам мальчишка. Ответ про отчима зажег внутри тихое, хищное удовлетворение. Никто не ждет. Никто не заметит.