Одержимость учителя Сяо

             Мотор заглох, и в салоне воцарилась густая тишина, которую не мог нарушить даже отдаленный гул мегаполиса за черным тонированным стеклом. Чжань выключил зажигание, его взгляд скользнул по профилю Ибо, освещенному неоном уличных фонарей. — Добро пожаловать в мою мастерскую, — произнес Чжань, открывая дверь автомобиля. Он обошел автомобиль и открыл дверь своему пассажиру. Они пересекли тротуар, и Чжань открыл тяжелую деревянную дверь, ведущую прямо в мастерскую.       Первый этаж был царством творческого хаоса: огромные холсты, некоторые закрытые, некоторые с брызгами агрессивных мазков, гипсовые торсы, напоминающие древние руины, и повсюду стеклянные банки с кистями. Удобная софа располагалась по середине мастерской. — Рабочее место внизу, жизнь наверху, — бросил Чжань, снимая куртку и небрежно накидывая ее на спинку стула, усеянного пятнами краски. Его движения были хищны. Он подошел к рабочему столу, заваленному тюбиками и мастиками, и взял на половину допитый бокал с темно-красным вином. Жажда — произнес художник его палец медленно провел по влажному краю стекла. Ибо почувствовал, как в горле пересохло. Он сделал шаг вперед, его скейтборд глухо упал на бетонный пол. — Твои картины… Они как будто кричат, — пробормотал Ибо, останавливаясь перед большим холстом, где из хаоса мазков проступали сцепленные тела. Чжань оказался позади него почти бесшумно. Он не прикасался к Ибо, только его дыхание, теплое и с примесью винного аромата, коснулось обнаженной шеи скейтера. — Иногда тишина это тоже форма крика, Ибо,— прошептал художник так близко, что губы почти касались кожи. Иногда нужно лишь правильное… напряжение, чтобы она лопнула. Рука Чжаня медленно потянулась вперед, указывая на холст, но траектория вела мимо картины, в пространство между ними, заряженное невысказанным чувством.       Наверху лофт с высокими потолками и обустроенной мебелью и другими вещами для быта. Там же была ванная и спальня с камином. Чжань повернулся внезапно, оказавшись слишком близко. Ибо почувствовал исходящее от него тепло, как от раскаленной печи. — Тебе нравится этот запах? — спросил Чжань, его глаза, темные как смоль, притягивали взгляд. — Краски, скипидар… и я. Это все здесь перемешалось навсегда. Он медленно, почти небрежно, провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Ибо, где были мелкие царапины от недавнего падения. Боль была тонкой и острой. — Ты напоминаешь мне незаконченный холст. Чистый, но уже несущий на себе следы… жизни. Его палец задержался на пульсе, стучавшем чаще. Они поднялись в лофт на втором этаже. — Переоденься, — Чжань протянул сложенную мягкую толстовку и штаны, своему гостю его взгляд был тяжелым и неотрывным. — Простудишься. Ибо кивнул, смущенно отвернувшись, но не стал искать укрытия. Он стянул мокрую футболку, обнажив гладкую спину, мышцы которой играли под кожей при каждом движении. Чжань прислонился к рабочему столу, скрестив руки. Его дыхание стало чуть глубже. Желание, темное и густое, как неразбавленная краска, закрутилось в животе. Он представлял, как его пальцы, испачканные углем, оставят следы на этой безупречной плоскости, как холст ждет первого, определяющего касания. — Тебе… не холодно? — голос Ибо прозвучал приглушенно из глубины толстовки. Он обернулся, и взгляд его упал на Чжаня. Мгновение тишины повисло в воздухе, густое и тягучее. Чжань не отводил глаз, позволяя всему своему голодному интересу светиться в темных зрачках. Он медленно выпрямился. — Я как раз собирался разжечь камин, — сказал Чжань, делая шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до пары вздохов. — Но сначала… Позволь взглянуть. Его рука замерла в воздухе, в сантиметре от рукава толстовки на Ибо, вопросительно и неоспоримо. Пальцы Чжана коснулись рукава, и Ибо вздрогнул — не от холода. — Ты дрожишь, — констатировал Чжань, голос низкий, будто доносился из самого темного угла. Его большой палец провел по запястью Ибо, чувствуя под ней пульс, бешено стучавший, как птица в клетке. — Холст должен быть подготовлен, — прошептал Чжань, и его свободная рука поднялась, почти касаясь щеки Ибо. Ибо замер, его глаза, широко раскрытые, блестели в тусклом свете. Он не отстранился. Его губы приоткрылись, будто для вопроса, который так и не сорвался. Чжань почувствовал, как тихое безумие закипает в его крови. Он наклонился, его дыхание смешалось с дыханием белокурого юноши. — Я хочу нарисовать твой портрет, Ван Ибо, — произнес Чжань, и каждое слово было тяжелым, как мазок масла. — Но не на холсте. Его пальцы наконец коснулись кожи — легкое, едва уловимое прикосновение к виску. — Ты позволишь мне? Вопрос повис в воздухе, густой, как запах разбавителя и старых деревянных рам. Ибо выдохнул — не словом, а сдавленным стоном, когда палец Чжаня сполз с виска на линию челюсти, ведя за собой огненный след. Он кивнул, почти неощутимо, и этого было достаточно. — Хороший мальчик, — прошептал Чжань, и в его голосе зазвучала опасная нежность. Его руки, привыкшие к грубой холстине и неподатливой глине, теперь изучали другую форму. Он завел ладонь за шею Ибо, пальцы впутались в влажные волосы у затылка, и потянул — не грубо, но властно — заставляя их головы сблизиться. Первый поцелуй был не взрывом, а продолжением их немого диалога — медленным, испытующим прикосновением губами, которое вкушало дрожь Ибо и солоноватый привкус страха, смешанного с желанием. — Не закрывай глаза, — приказал Чжань тихо, когда веки юноши задрожали. — Я должен видеть всё. Каждый оттенок. Его руки опустились, скользнули под толстовку, и хлопок с шипением поддался, обнажая гладкую кожу; мурашки побежали по животу от прикосновения прохладного воздуха и жгучего взгляда. Чжань пригвоздил его к стене с книгами, металл холодно уперся в спину Ибо. — Здесь, — прошептал художник, его губы коснулись ключицы, а зубы слегка зацепили кожу, обещая отметину. Его рука скользнула ниже, ладонь прижалась к выпуклости в штанах, которые спустил Чжань а и Ибо вздрогнул всем телом, издав чистый, неподдельный звук где-то между рыданием и стоном. Чжань почувствовал, как под его ладонью всё напряглось, застыло в ожидании. — Скажи, — потребовал Чжань, его дыхание обжигало мочку уха Ибо. Скажи, если ты боишься меня. — Что ты будешь делать, — выдохнул Ибо, и это не было вопросом, а признанием капитуляции. Его слова растворились в гулком эхе комнаты. Чжань ответил движением — его пальцы ловко расстегнули пряжку, затем шипение молнии прозвучало оглушительно громко в тишине. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, и Ибо ахнул, впиваясь пальцами в край столешницы. Художник наблюдал, как дрожь пробегает по животу белокурого юноши, как зрачки расширяются, поглощая темную радужку. — Вот этого, — наконец прошептал Чжань, обхватывая Ибо твёрдой ладонью. Его движение было медленным, неумолимым, как движение лезвия, счищающего старый слой краски с холста. —Боишься, что это уничтожит тебя. Боишься, что после этого ты уже не сможешь дышать прежним воздухом. Его большой палец провёл по чувствительному кончику, собирая каплю влаги, и Ибо закинул голову назад, ударившись затылком о полку. Книги по падали с полок, как тревожные колокольчики. Чжань приглушил новый стон поцелуем — глубоким, влажным, забирающим остатки кислорода. Его свободная рука вцепилась в бедро Ибо. На губах Чжаня играла тень улыбки, когда он следил, как грудь Ибо быстро вздымается. — Холст всегда сопротивляется первому прикосновению кисти. Это нормально. Его пальцы сомкнулись, на члене и на этот раз ритм был чётче, требовательнее, в такт бешеному стуку сердца под его ладонью. Ладони Чжаня скользили по напряженной спине Ван Ибо, как кисть по шелку, оставляя не краску, а мурашки. Каждое прикосновение было выверенным мазком — здесь нажим, чтобы вызвать стон, там едва ощутимая дрожь, чтобы заставить тело выгнуться в немой мольбе. — Тише, Ибо, — шептал Чжань, губы в сантиметре от его горячего уха, вдыхая прерывистое дыхание. Художник должен чувствовать каждое движение модели. Юноша стискивал зубы, но низкий стон все равно вырывался из его горла, когда пальцы Чжаня обхватили его бедра, безжалостно фиксируя на месте.       — У тебя были мужчины? — голос Чжана был низким, обволакивающим, как дым от камина. Ибо покраснел до корней волос. Ложь застряла в горле, выдав правду шёпотом: — Нет. Это… первый раз. Взгляд Чжаня вспыхнул чем-то сокровенным не удивлением, а торжеством охотника, нашедшего нетронутую добычу. — Я буду нежен, — пообещал художник, и в его словах была непоколебимая правда.       Первый раз должен стать памятником. Но тело Ибо взбунтовалось. Каждый новый палец, щедро смазанный, встречал отчаянное сопротивление мышц. — Больно! Не надо! — юноша дёрнулся, пытаясь вывернуться, но сильные руки художника мягко, неумолимо прижали его. — Расслабься, малыш, — шёпот Чжана обжёг ухо, а ладонь успокаивающе водила по дрожащей спине. Когда вошла головка его члена, Ибо взвыл. Слёзы потекли ручьями, смешиваясь с потом на висках. Чжань остановился, вытер слёзы тыльной стороной пальцев. — Всё хорошо, — бормотал он, гладя белокурые волосы, пока истощённый юноша не провалился в беспокойный сон.       У камина Чжань допил вино, наблюдая, как пламя отражается в пустом бокале. Уложил белокурого юношу на кровать и накрыв одеялом закрыл дверь на ключ.