Одержимость учителя Сяо

***

Ибо тихонько вошел в дом. Его отчим сидел в кресле. — Ты где шлялся все это время? — поднявшись с кресла, отчим укоризненно посмотрел на пасынка. — А тебе не все равно? — фыркнул Ибо, направляясь в свою комнату. — Ах ты, сопляк, смеешь мне дерзить! — отчим отвесил пасынку увесистую пощечину. Голова Ибо дернулась, а щека запылала огнем. — Твоей матери больше нет, и заступиться за тебя некому. Она разбаловала тебя, но я научу тебя послушанию. — Отчим снял ремень и ударил им пасынка по спине. — Будешь знать, как сбегать из дома. — Ибо впервые ударил отчима по лицу и кровь у того потекла по губе, вырвавшись он, заперся в своей комнате. Ибо упал на кровать и накрыл голову подушкой, чтобы не слышать отчима. — Думаешь, подушка спасёт? Я дверь вышибу, щенок, — голос был густым, как нерафинированное масло. Щёлканье пряжки ремня о пол вот что Ибо услышал вместо ответа. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не стала яснее, чем жгучие полосы на спине. "Что же случилось? Когда-то его отчим лишь лениво отмахивался от него, словно от назойливой мухи. А теперь этот внезапный, яростный интерес, эта потребность в послушании, от которой скребло холодком под рёбрами"— Раздумывал Ибо. Тогда еще Ибо не знал, что его отчим погряз в долгах, увлекшись азартными играми, и всю ярость он начал выплескивать на пасынка. Шаги затихли, но напряжение в воздухе не рассеялось, а сгустилось, как смог. Ибо медленно повернулся на бок кровати, стараясь не касаться спиной простыни, так как отметины на спине саднили. Утром Ибо тихонько открыл дверь комнаты и вышел. Пройдя на кухню, он нигде не обнаружил отчима. Он хотел приготовить себе завтрак. Открыв холодильник, кроме рядов пивных банок немых свидетелей ночных попоек ничего не было. Воспоминания о Чжане неожиданно нахлынули сами собой. Он вспомнил, как они вместе готовили завтрак, а Ибо дурачился, смех, перетекающий в поцелуй, в стон, в сладкое забытье на кухне… Скрип входной двери разорвал его мысли о Чжане, как нож. Воздух сгустился, наполнившись тяжёлым дыханием и запахом перегара. Ибо попытался сбежать, чтобы не встречаться с отчимом. — Сбегаешь, как твоя мамаша, — прохрипел отчим, и его рука, липкая и сильная, сомкнулась на запястье Ибо. Губы, пахнущие табаком и перегаром, прижались к его рту. Ибо дергался, пытаясь вывернуться, но его бросили на потертый диван. Ударили по лицу, звук рвущейся ткани, и холодный воздух коснулся груди. Грубые пальцы впились в кожу, оставляя синяки-отметины. Ибо метнул руку к журнальному столику. Пальцы нащупали холодный фарфор статуэтки, подаренной когда-то матерью. Удар пришелся со всей силы. Глухой, влажный звук, как упавший перезрелый фрукт. Отчим замер, его тело обмякло, тяжелой ношей навалившись на Ибо. На белом фарфоре лебедя алела алая роза. Сердце Ибо колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Он отшвырнул статуэтку. Она разбилась о пол, рассыпавшись на осколки, усыпанные рубиновыми брызгами. Тишина после этого звонкого разрушения была оглушительной. Ибо вырвался на улицу, холодный ветер и дождь хлестал по разгорячённой коже, оставляя мурашки. За спиной хриплый крик отчима, грохот падающей мебели. Он не оглядывался. Он бежал, что есть сил. Дом Сяо Чжаня светился в темноте, как маяк. Ибо постучал в дверь, пальцы дрожали. Дверь распахнулась. На пороге стоял Ибо — промокший до нитки, светлые пряди прилипли ко лбу, а в широких глазах читался страх и ужас. Он дрожал. — Ибо? — Сяо Чжань замер, увидев его разбитое лицо, взгляд скользнул к синякам на запястьях и на лице. — Что случилось? — Голос Сяо Чжаня звучал тише обычного. — Он… он хотел… — голос сорвался, тело предательски затряслось. Я … его… ударил… кровь… мысли Ибо были сбивчивыми. Чжань молча втянул Ибо внутрь, в тепло и запах краски успокаивали. Руки обвили дрожащее тело, прижав к себе так крепко. Мокрый свитер Ибо оставлял холодные пятна на его рубашке. Чжань повел его к камину, где уже потрескивали поленья. Помог скинуть промокшую одежду, пальцы случайно задевая ледяную кожу на животе, чувствуя, как Ибо вздрагивает не только от холода, а и от следов ремня на спине. Обернул его в плед. Усадив на мягкий ковер у огня, Чжань сел сзади, обняв его со спины, грудь к позвоночнику, подбородок в выемку между ключицами. Огонь отбрасывал золотые тени на лицо Ибо. — Всё, больше не надо говорить, — Сяо Чжань прижал его к себе, пальцы вцепились в его спину, очень осторожно, стараясь не причинять сильного вреда. Ибо закрыл глаза. Здесь было тихо. Здесь не пахло перегаром и болью. — Здесь тебе больше нечего бояться, — голос Чжаня был низким, как гул виолончели. Чжань отнес Ибо наверх и уложил в кровать, накрыв теплым одеялом, дал ему успокоительное. — Не уходи, — схватил за запястье Чжаня Ибо. — Хорошо, я останусь с тобой, пока ты не заснешь. Чжань лег рядом, обнимая свое белокурое чудо. Но как только Ибо заснул, Чжань провел большим пальцем по мокрой от слез щеке Ибо, и его прикосновение было как обещание, выкованное из стали. — Обещаю, любовь моя, тебя больше никто не обидит. — Его голос, обычно бархатный, сейчас резал тишину комнаты низкой вибрацией уходящей грозы. Черная водолазка обтянула каждый мускул торса, черные джинсы бесшумно скользили по ногам, будто тень отрывалась от земли по своей воле. Чжань не брал оружия. Его кулаки, сжатые до побеления костяшек, и холодная ярость в глазах были смертоноснее любого клинка. Поездка на машине была краткой пыткой. Ветер и дождь бил по крыше, но не мог заглушить тихих всхлипываний Ибо, которые все еще жгли его память. Синяк на его запястье — отпечаток грубых пальцев, синяки на губах — пульсировали у него перед глазами красной пеленой. Дом отчима находился в неблагополучном районе. Чжань заглушил двигатель. Тишина после рева стала звенящей. Он шагнул к калитке, которая скрипнула намеренно громко. Дверь с тихим скрипом приняла его в полумрак прихожей, пахнущей старым табаком и алкоголем. Сяо Чжань ступил на скрипящий паркет, в гостиной старый бархатный диван алел темным, еще липким пятном, осколки фарфоровой статуэтки лежали на полу. — Вы кто? — Голос прозвучал сзади, грубый и влажный. Мужчина стоял в проеме кухни, прижимая к затылку завернутый в полотенце лед. Его взгляд, мутный от пива и ярости, скользнул по строгому костюму гостя. — Я ищу вашего пасынка. Не знаете, где он? — Голос Чжаня был холодным. — Этот гаденыш ударил меня и сбежал! — Мужчина швырнул лед в раковину, и звук удара эхом отозвался в пустой квартире. Он широко распахнул холодильник, достал новую банку. Хриплое шипение вскрываемой банки было похоже на выдох. — Как только найду — он заплатит мне за все. А вам-то он зачем? — Он задолжал мне. Может, расплатитесь за него? Или другой вариант — продадите мне его? Заплачу, сколько скажете. — Фраза повисла в воздухе, густом от запаха железа и хмеля. Отчим замер, его глаза — крошечные точки свинца — сузились, вычисляя выгоду. Жажда наживы вытеснила злость, разливаясь по его лицу жирной ухмылкой. — Хорошо. Сто тысяч юаней, и он ваш, если найдете. — Договорились. Но у меня одно условие. — Сяо Чжань сделал легкий шаг вперед, и тень от его фигуры накрыла мужчину. — Завтра в порту. Подпишем документы, и вы получите сто пятьдесят тысяч. Сделка была скреплена жадным блеском в глазах отчима и едва заметным кивком Сяо Чжаня. — Тогда завтра, в семь вечера. Буду ждать. — Дверь закрылась за гостем, негромко щелкнув замком. Вернувшись домой, Чжань лег рядом с Ибо, вдыхая запах его волос — смесь шампуня и слез. Утро следующего дня. Ибо проснулся от знакомого тепла. Первое, что он увидел, — профиль Чжаня, освещенный утренним солнцем, и его сердце взмыло, как птица из клетки. Но затем тень накрыла его с головой. Память врезалась осколками стекла. Он резко дернулся и зарылся с головой под одеяло, в свой темный, душный кокон. — Не смотри на меня, — голос из-под одеяла был приглушенным и хриплым, пропитанным стыдом. Чжань не стал торопить. Его пальцы легли на вздрагивающий холм из одеяла. — Я не позволю тебе прятать это красивое лицо. Ни от кого. И уж тем более — от меня. Одеяло слегка шевельнулось. Показалась прядь растрепанных белокурых волос. — Я виноват… — прошептал Ибо, уже выглядывая наружу. Его глаза, обычно ясные, сейчас были мутными озерами, полными тины отчаяния. На щеке цвел синяк — фиолетовый и желтый, чужой отпечаток. Чжань взял его лицо в ладони, будто держал хрупкую, бесценную фарфоровую вазу. Его большие пальцы осторожно провели по скулам, стирая невидимую грязь. Потом он наклонился и коснулся губами его губ — не поцелуй, а прикосновение-печать, обет. — Ты не виноват, — сказал Чжань твердо, и его голос был как крепостная стена. — Слышишь? Hи в чем. Ибо потупил взгляд, его ресницы, мокрые от навернувшихся слез, дрожали на щеках. — Обещаю, твой отчим тебя больше не тронет, — слова Чжаня были тихими, но в них звучало обещание. Сейчас пойдем завтракать. Я приготовил твое любимое блюдо. Он не убрал руки с лица Ибо, давая ему опору. Ибо медленно кивнул, и Чжань почувствовал, как под его пальцами начало разглаживаться напряжение. Утро было долгим, и путь к исцелению — только начался, но они сделали первый шаг. Вместе. На сегодня Чжань взял отгул по семейным обстоятельствам, и этот день они провели вместе. Ближе к вечеру Чжань напоил Ибо успокоительным чаем со снотворным и вечером отправился в порт. Встреча в порту в семь. Густой туман с моря цеплялся за ржавые контейнеры, как грязная вата. Чжань стоял неподвижно, тень среди теней, чувствуя соленый привкус обещанной мести на языке. Фонарь мигал, освещая подъезжающую потрепанную машину. Отчим вышел, потирая ладони о брюки. — Ну что, деньги принес? Документы готовы, — алчный взгляд смотрел на мужчину перед собой. Чжань медленно достал конверт и положил бумаги на капот автомобиля. — Подпиши документы, и деньги будут твоими, и никаких дальнейших твоих появлений в жизни Ибо или попыток новых просьб, — голос Чжаня был ледяным, ровным. Мужчина жадным взглядом следил за конвертом и кивнул. — Хорошо, этот гаденыш, твой отчим, сделал роспись в бумагах. —А теперь мои деньги. В этот миг фонарь погас, погрузив их в почти полную тьму. Только тусклый свет далекого фонаря на корпусе корабля. Чжань шагнул вперед. — Он не гаденыш, — тихо сказал Чжань, и в его руке блеснуло лезвие скальпеля, холодное, как его слова. Отчим ахнул, отшатнулся, но спина уперлась в холодный металл контейнера. Ледяной ужас сковал его конечности, когда он разглядел в темноте глаза Чжаня — два угля бездонной, спокойной ярости. — Подожди! Я… я отдам его тебе даром! — захрипел мужчина, запах перегара и страха окутал их. Чжань приставил лезвие к его горлу. — Слишком поздно для торговли, — прошептал Чжань, и его дыхание было теплым на холодной коже отчима. Рука в черной перчатке крепко вцепилась в его куртку, прижимая к себе. Тела разделял лишь тонкий слой ткани, и Чжань почувствовал, как бешено бьется чужое сердце — трепетная дичь в капкане. Он медленно, почти ласково, провел скальпелем по щеке мужчины, заставляя того содрогнуться всем телом. А затем алая струйка крови скользнула из-под скальпеля. Чжань увидел, как отчим Ибо упал на бетонные плиты причала. А затем он оттащил мужчину к лодке, завел мотор и, отплыв на некоторое расстояние, скинул тело в воду. Чжань сжег окровавленную одежду в бочке и как ни в чем не бывало вернулся домой. Принял душ. Он посмотрел, как безмятежно спит его белокурый ангелочек, и улегся рядом. Утром. Ибо проснулся от запаха жареных блинов и кофе. Солнечный луч ласкал щеку, а на подушке рядом лежала записка: «Не вставай, я всё принесу». Чжань вошел с подносом, его обычно жесткие глаза смягчились. «Я больше не потревожу твой покой», — прошептал он, целуя Ибо в макушку. Губы были теплыми, обещание нерушимым. Ибо, еще полусонный, потянулся к его руке, прижавшись щекой к шершавым костяшкам, как доверчивый зверек, нашедший пристанище. Прошла неделя. Чжань сделал Ибо предложение, а Ибо, не раздумывая, согласился.