Общая программа

«Люмин — „Ледяная дева“, вставшая на ноги после катастрофической травмы, которую врачи называли концом пути, снова выходит на лед!Мир замер в ожидании: вернет ли она себе корону или падение станет окончательным?» Заголовки газет пестрели этим три года назад, пестрят и сейчас, когда она вернулась после «краткосрочного перерыва». Никто не писал в заголовках о кесаревом сечении. Никто не писал о крови на простынях и криках, которые слышали только стены больницы.

***

Холод. Это было первое, что Люмин чувствовала каждое утро. Он пробирался под кожу, впитывался в поры, вытесняя тепло жизни. В 17 лет мир Люмин раскололся со звуком ломающейся сухой ветки. Это был чемпионат страны. Короткая программа. Она помнила запах лака для волос, туго затянутый пучок, который тянул кожу на висках, и ослепительный свет софитов, превращавший лед в зеркало. Она шла на четверной лутц — прыжок, который должен был вписать её имя в историю. Взлет. Секунда невесомости. А потом — ошибка в расчете. Лезвие конька соскользнуло, и вместо мягкого приземления последовал глухой удар. Боль пришла не сразу. Сначала был шок. Она лежала на льду, глядя в высокий купол арены, и видела, как пылинки танцуют в лучах прожекторов. Тишина на трибунах была оглушительной. А потом ногу прошило раскаленной сталью. Диагноз «вы больше не сможете ходить нормально, не говоря уже о спорте» стал для её родителей смертным приговором. Не для неё — для их амбиций. Люмин помнила их лица в больничной палате. В них не было сочувствия. Только разочарование, смешанное с брезгливостью, словно она была сломанной дорогой игрушкой, которую нельзя сдать по гарантии. — Люмин, ты теперь как овощ! Ты о нас с отцом подумала, а?! Стерва ты!, — было первое, что услышала Люмин после диагноза. Не «всё будет хорошо», «мы переживем», «ничего страшного», а это. Когда через год они погибли в автокатастрофе, Люмин не плакала. Она смотрела в окно на серый дождь и чувствовала... ничего. Только фантомную боль в кости. Они любили золото на её шее, а не её саму. Хотя всегда отрицали. Два года она училась заново передвигать ноги. Каждый шаг — это пот, застилающий глаза, и тихий шепот Чжун Ли: «Дыши, Люмин. Лед ждет только тех, кто умеет терпеть». Она терпела. Она вгрызалась в реабилитацию с яростью раненого зверя. И она встала.

***

Сейчас, в свои 23, стоя перед зеркалом в пустой раздевалке в 5 утра, Люмин видела в отражении чужого человека. Кожа казалась почти прозрачной, натянутой на острые скулы. 50 килограммов. Кости таза выпирали, а на животе, чуть ниже линии белья, алел свежий, еще капризный шрам от кесарева сечения. Он ныл и пульсировал, когда она затягивала корсет костюма. Она потянулась к сумке. Тонкие, длинные пальцы привычно нащупали тяжелый металлический корпус вейпа. Щелчок. Густое облако пара с ароматом ледяной черники заполнило пространство вокруг неё. Люмин затянулась глубоко, до легкого головокружения. Это был её ритуал. Единственный способ унять дрожь в руках перед тем, как выйти туда, где её снова будут оценивать. — Опять травишься? — голос Чжун Ли, ее тренера, низкий и строгий, разрезал тишину. Люмин не вздрогнула. Она медленно выдохнула пар, глядя, как он оседает инеем на холодном металле шкафчиков. — Это помогает не чувствовать вкус железа во рту, — ответила она, не оборачиваясь. — Твои связки натянуты как струны, которые вот-вот лопнут. Ты пропустила три лекции в академии на этой неделе. Диплом сам себя не напишет, Люмин. — Я сдам его. Я всегда всё сдаю. Она встала, и резкая боль кольнула внизу живота. Опять. Она почувствовала, как ткань бюстгальтера под плотным комбинезоном становится влажной. Чертово молоко. Тело предавало её, напоминая о том, что она теперь «мать». О том, что дома в колыбели лежит существо, которое она произвела на свет в пьяном угаре ненависти и страсти к человеку, которого презирала. Она даже имя ее не помнила. Впрочем, какая разница? Люмин стиснула зубы так, что челюсть свело. Она натянула коньки, затягивая шнурки с такой силой, что пальцы побелели. Боль была понятной. Боль была контролируемой. В отличие от всего остального в её жизни.