Общая программа

***

Тридцать первое декабря началось не с праздничного настроения, а с едкого запаха гари — Люмин в полузабытьи сожгла утренний тост, пока пыталась одновременно застегнуть крошечные пуговицы на комбинезоне Ксении и выучить дозировки нейролептиков для скорого экзамена. Квартира была завалена мишурой, которую притащил Итэр, и эта блестящая мишура казалась Люмин кишками какого-то сказочного зверя, разбросанными по полу. Она стояла перед зеркалом в ванной, где на кафеле застыли серые капли зубной пасты, а в углу скопилась тонкая паутинка пыли, которую она не успевала вытереть уже две недели. Люмин смотрела на свое лицо. Под глазами залегли тени цвета переспелой сливы, скулы стали такими острыми, что об них, казалось, можно было порезаться. Она достала вейп из стакана для щеток, затянулась так глубоко, что легкие обожгло холодом мяты, и выпустила струю пара в запотевшее зеркало. — Праздник, — прошептала она, глядя на то, как пар медленно оседает на холодном стекле, превращаясь в прозрачные слезы. Ей нужно было собраться. Надеть платье, которое скрывало бы её изможденность, натянуть на лицо маску «счастливой матери» и поехать в дом, который она ненавидела. Ксения в комнате начала издавать те самые требовательные звуки — еще не плач, но уже сигнал тревоги. Люмин почувствовала, как в груди снова запульсировала тяжесть. Тело работало против неё. Она быстро сменила прокладки в бюстгальтере, морщась от того, как грубо ткань касается кожи. Шрам на животе ныл, напоминая о кесаревом, о том дне, когда её жизнь окончательно раскололась. Она упаковывала сумку: подгузники, салфетки, смесь (на случай, если молоко снова пропадет от стресса), учебник по патофизиологии. Каждый предмет ложился в сумку как кирпич в стену её личной тюрьмы. Она чувствовала каждую пылинку на подоконнике, каждый столб за окном казался ей надгробным памятником её свободе.

***

Дом родителей Аякса встретил их оглушительным уютом. Запах запеченной утки с яблоками, тяжелый аромат настоящей ели, смех младших детей — всё это ударило Люмин в лицо, как физический удар. Надежда, мать Аякса, тут же выпорхнула в прихожую, её лицо светилось той наивной добротой, которая вызывала у Люмин приступ аллергии. — Ох, Люмин, деточка! Какая же ты худенькая, совсем прозрачная! — Надежда попыталась обнять её, но Люмин застыла, став твердой, как лед на арене. — Дай мне внученьку, дай скорее! Аякс, ну что ты стоишь, помоги ей с сумками! Аякс стоял в дверях гостиной, прислонившись к косяку. На нем был уютный свитер, который делал его мягче, но взгляд оставался дерзким и колючим. — Она сама справляется, мам. Она же у нас чемпионка, помнишь? — он усмехнулся, глядя на Люмин с превосходством. — Аякс! Люмин итак устала с дороги, а ты.. — Надежда, видимо, хотела выругаться на Аякса. Тот после этих слов сразу пошел помогать Люмин.

***

Ужин был пыткой. Стол ломился от еды: жирное мясо, салаты с майонезом, домашний хлеб. Люмин сидела перед пустой тарелкой, ковыряя вилкой лист салата. Рядом Антон и Тевкр шумно обсуждали хоккей, а Тоня пыталась поймать взгляд Люмин, надеясь на девичьи секреты. — Люмин, дорогая, ну съешь хоть кусочек утки, — Дмитрий, отец Аякса, смотрел на неё своими проницательными глазами. — Ты же медик, должна понимать, что организму нужны силы. Тем более, ты кормишь. — Я сыта, спасибо, — голос Люмин был сухим. — Ой, да ладно тебе! — влез Аякс, наливая себе вина. — Она просто боится, что не взлетит на своем следующем акселе. Мама, она даже воду пьет по расписанию. Настоящая машина. — Аякс, не груби! — осадила его Надежда. — Люмин — героиня. Восстановиться после такой травмы, родить... Это чудо. Вы такая прекрасная пара. Люмин почувствовала, как внутри неё что-то начинает вибрировать. Это был звук натягивающейся струны. Она видела каждую крошку на скатерти, каждую каплю соуса на подбородке Тевкра. Смех детей стал казаться ей визгом циркулярной пилы. — Мы не пара, Надежда, — тихо сказала Люмин, и за столом воцарилась тишина. — Ну, милая, — Надежда замялась, — у всех бывают трудности в первый год... — Трудности? — Люмин подняла глаза. В них полыхал холодный огонь. — Трудности — это когда забыл купить хлеб. А когда твой партнер считает алименты за оскорбление и приходит на интервью, чтобы посмеяться над твоим телом — это не трудности. Это ад. — Хватит, Люмин, — Аякс поставил бокал на стол слишком резко. — Не порть праздник. Все и так знают, какой у тебя тяжелый характер. Люмин резко встала. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Ксения в манеже в углу комнаты начала плакать. Этот звук стал детонатором. — Мой характер?! — закричала она, и Тоня вздрогнула, прижимаясь к брату. — Да вы хоть представляете, чего мне стоит каждый день просто открывать глаза?! Пока ты, Аякс, развлекаешься в клубах и строишь из себя героя на льду, я разрываюсь между учебниками и этой... — она указала дрожащим пальцем на манеж, — этой девкой, которая выпила из меня все соки! — Люмин, как ты можешь так говорить о дочери... — прошептала Надежда, прикрывая рот рукой. — Могу! — Люмин сорвалась на истерику. — Она мне не была нужна! Это был результат одной пьяной ночи с этим идиотом! Я ненавижу этот дом, ненавижу вашу заботу, которая пахнет жиром и лицемерием! И если она не перестанет орать, я клянусь, я выкину её к чертовой матери! Я не просила этой жизни! Я хочу на лед, я хочу тишины, я хочу, чтобы вы все исчезли! Дмитрий встал, его лицо было суровым. — Замолчи сейчас же. Ты не в себе. — Я в себе! — Люмин схватила свою сумку. — Я больше не собираюсь играть в вашу «счастливую семью»! Она вылетела в прихожую, на ходу натягивая пальто. Ксения рыдала в голос, и Люмин, грубо подхватив ребенка вместе с одеялом, выскочила на морозный воздух. Дверь за ней захлопнулась, отсекая тепло и запахи дома, оставляя её один на один с ледяной ночью и собственным безумием.

***

— Ну что, довел девчонку? — спросил Дмитрий, повернувшись к Аяксу. — Я ей вообще плохого слова не говорил. — тихо отвечал Аякс, болтая бокал с вином. — Жалко ведь девочку, Аякс! Нельзя с ней так, она же мама. — спохватилась Надежда. — Мам, хвалит ее жалеть! Она сама выбрала такой путь и не просила меня помогать! Всё, разговор окончен!

***

На следующее утро город был мертв. Первое января, 10 часов утра. Улицы были завалены остатками фейерверков, пустыми бутылками и конфетти, которые вмерзли в лед. Люмин сидела на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Глаза болели от выплаканных слез, голова раскалывалась. Ксения спала в кроватке — изможденная вчерашним криком. Люмин смотрела на телефон. 15 пропущенных от Итэра, 5 от Надежды. Она чувствовала себя грязной, липкой от собственной злобы. Она понимала, что перешла черту. Она начала писать сообщения. «Надежда, Дмитрий... простите. Я не контролировала себя. Нервный срыв. Я не должна была говорить те слова о Ксении и о вас. Это была не я». Она отправила это, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком стыда. Она не верила своим извинениям до конца, потому что знала: та ярость, что выплеснулась вчера — это была правда. Её правда, которую она пыталась закопать под слоем дисциплины. В дверь позвонили. Это был Аякс. Он выглядел помятым, волосы были в беспорядке, в руках он держал пакет с продуктами и пачку новых подгузников. — Родители в шоке, — сказал он вместо приветствия, проходя на кухню. — Ты же понимаешь, что ужасно себя повела? — Я извинилась, — глухо ответила Люмин. — Словами это не исправить, — он сел напротив. — Но я пришел не ругаться. Итэр сказал, что сегодня у тебя прием у педиатра. Я отвезу вас. Это не обсуждается. Люмин хотела возразить, но у неё не было сил даже на то, чтобы поднять голову. Она просто кивнула.

***

Кабинет педиатра был стерильно чистым. На стенах висели плакаты с улыбающимися младенцами, которые казались Люмин издевкой. Пахло спиртом и тальком. Доктор Бай Чжу — высокий мужчина с холодными пальцами и проницательным взглядом — долго осматривал Ксению, а затем перевел взгляд на Люмин. — Она плохо набирает вес, Люмин. Для двух месяцев это критично, — он полистал медкарту. — И её легкие... Вы курите? Люмин почувствовала, как Аякс, стоящий за её спиной, напрягся. — Вейп, — тихо ответила она. — Это не имеет значения, — Бай Чжу снял очки. — Никотин и примеси попадают в молоко. Это вызывает у ребенка тахикардию и беспокойство. Вы губите её нервную систему. И посмотрите на себя. Вы весите 50 килограммов при вашем росте. Ваше молоко — это пустая вода. Если вы не начнете есть и не бросите курить, нам придется перевести её на искусственное вскармливание и, возможно, госпитализировать вас обоих. Вы хотите, чтобы Ксения росла здоровой? Или вы хотите довести дело до трагедии? Люмин посмотрела на дочь, которая лежала на пеленальном столике, беззащитно суча крошечными ножками. Она была такой маленькой. Такой хрупкой. Пылинка в этом огромном, жестоком мире. — Если вы продолжите в том же духе, — продолжал врач, — вы можете просто проснуться однажды утром, а она... — он не договорил, но Люмин и так поняла. Синдром внезапной детской смерти. Тишина. Холодная, вечная тишина в колыбели. У Люмин перехватило дыхание. Она представила эту тишину. Представила, как она подходит к кроватке, а там — ничего. Ни хныканья, ни движения. Только застывшее личико, похожее на Аякса. Она вышла из клиники на ватных ногах. Аякс шел рядом, неся переноску с ребенком. Он молчал, и это молчание было тяжелее любых упреков.

***

— Люмин… — начал Аякс. — Не надо. Я врач, я все понимаю.

***

Вечером Люмин сидела в темноте детской. Ксения спала, и Люмин каждые пять минут наклонялась, чтобы проверить, дышит ли она. Ужас, посеянный словами врача, пустил корни в её душе. Она достала из сумки вейп. Её пальцы дрожали. Она хотела затянуться, ей это было необходимо, чтобы унять дрожь. Но она посмотрела на спящую дочь. Ксения вздрогнула во сне, её крошечный кулачок прижался к щеке. Люмин сжала вейп в руке. Ей казалось, что она держит в руках пистолет, направленный в висок собственного ребенка. С тихим всхлипом она швырнула устройство в мусорное ведро. — О Господи… Она подошла к окну. На улице горел одинокий фонарный столб, освещая пустую детскую площадку. Люмин прижалась лбом к стеклу. — Я постараюсь, — прошептала она, и её дыхание оставило на стекле маленькое мутное пятно. — Ксюша... я постараюсь. Она знала, что завтра снова будет лед, снова будет боль в шве и снова будет ненависть к Аяксу. Но теперь в этой тьме появился новый страх — страх потерять то единственное, что она так яростно пыталась оттолкнуть. Она была медиком. Она знала, как умирают люди. И она впервые в жизни испугалась не за свою карьеру, а за эту крошечную жизнь, которая зависела от её каждого вдоха. В коридоре послышался шорох. Аякс не ушел. Он сидел на диване в гостиной, глядя в стену. Они оба были заперты в этом холодном мире, но лед между ними начал покрываться первыми, едва заметными трещинами. Люмин вернулась к кроватке и села на пол рядом. Она будет слушать её дыхание всю ночь. Каждую секунду. Каждую пылинку, кружащуюся в свете ночника. Потому что тишина была слишком страшной ценой за её свободу.

***

После визита к педиатру и выброшенного вейпа жизнь Люмин стала еще более аскетичной, если это было возможно. Она начала есть — не потому, что хотела, а потому что должна была. Каждый кусок куриной грудки или ложка творога были лекарством, которое она принимала с отвращением. Главной проблемой стало отсутствие няни. Миссис Бидль, испугавшись нервного срыва Люмин и её угроз, отказалась выходить на работу. Люмин пришлось просить Надежду. Телефонный звонок Надежде был самым унизительным моментом за последние месяцы. Люмин говорила тихо, с трудом подбирая слова, извиняясь за «временное помешательство» и «послеродовую депрессию». Надежда, конечно, тут же растаяла. — Ох, Люмин, милая, не переживай! Мы же семья! Я понимаю, как тебе тяжело. Конечно, я посижу с Ксюшенькой! Мне это только в радость! Но Люмин знала, что этого недостаточно. Она должна была добиться прощения Дмитрия. Он был её слабым местом, потому что он видел её насквозь. Она приехала к ним домой, когда Аякса не было. Она стояла в гостиной, где еще пахло хвоей и вчерашним скандалом. Дмитрий сидел в кресле, читая газету, и не поднимал глаз. — Дмитрий, я пришла извиниться, — сказала Люмин, и её голос дрогнул. — Я была не права. Я была ужасна. Дмитрий медленно опустил газету. Его глаза, серые и пронзительные, смотрели на неё без осуждения, но и без тепла. — Я прощаю тебя, Люмин, — его голос был ровным. — Я понимаю, что ты на грани. Но знай: если ты еще раз позволишь себе подобное, я не просто заберу Ксению, я сделаю так, что ты больше не сможешь выйти на лед. Я не позволю тебе использовать моего внука как оружие или как оправдание для твоего саморазрушения. Он не кричал. Он просто констатировал факт, и этот факт был тяжелее любого крика. Люмин почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. Она знала, что он сдержит слово. Она оставила Ксению Надежде, но не смогла просто уйти. Она провела Надежде подробный инструктаж, который занял час. — Каждые два часа проверяйте температуру. Если она чихнет больше трех раз, напишите мне. Если она плачет больше пяти минут, снимите видео. И, пожалуйста, если она перестанет дышать... немедленно звоните мне, а потом в скорую! Надежда, сжимая в руках мобильный телефон, клялась, что будет присылать фотографии каждые полчаса.

***

Люмин сидела на лекции по фармакологии. Аудитория была наполнена студентами, пахло старым деревом и дешевым кофе. Профессор монотонно читал о побочных эффектах антибиотиков, но Люмин не слышала ни слова. Её телефон лежал на коленях, экран светился. Каждые десять минут приходило сообщение от Надежды. «Ксюша спит. Спит хорошо😍 Улыбается во сне. Фото 1» «Поела 50 грамм. Отрыгнула. Все хорошо 🙃 Фото 2» «Смеётся! Наверное, ей приснился Аякс 🥰 Фото 3» Люмин судорожно проверяла каждое фото, увеличивая его до пикселей. Она смотрела на цвет кожи, на то, как Ксения держит голову. Она искала признаки цианоза, признаки вялости, признаки того самого ужаса, о котором говорил педиатр. Она чувствовала, как её тело напряжено, как тетива лука. Она не могла сосредоточиться. Лекция казалась ей бессмысленным набором звуков. — Люмин, — голос Моны, сидевшей рядом, был тихим, но настойчивым. — Ты пропустила вопрос профессора. И перестань смотреть на эти фотографии. Она в порядке! — А если нет? — Люмин повернулась к Моне, и в её глазах была такая паника, что Мона отшатнулась. — Что, если она сейчас плачет, а Надежда просто не слышит? Что, если она подавится? — Надежда не глухая, Люмин! И она вырастила четверых детей! — А я не могу позволить себе ошибку, Мона! Я уже совершила одну, — Люмин указала на себя. — Я не позволю, чтобы моя халатность убила её. По окончанию пары Люмин пулей выскочила из аудитории. Ей нужно было увидеть Ксению. Убедиться.

***

Через неделю после скандала Люмин и Аякс должны были присутствовать на презентации новой ледовой арены, построенной на деньги их общего спонсора. Это было крупное мероприятие, транслируемое в прямом эфире. Люмин приехала одна. Аякс должен был присоединиться позже. Она стояла у пресс-волла, окруженная журналистами. Она выглядела лучше, чем на Новый год. Она немного набрала вес, её кожа приобрела более здоровый оттенок, а глаза, хоть и были уставшими, уже не светились той дикой паникой. — Люмин, как вам удается так быстро восстанавливаться? — спросил один из репортеров. — Вы выглядите потрясающе! — Это дисциплина, — ответила Люмин, натягивая на лицо тренированную улыбку. — Правильное питание и, конечно, поддержка семьи. Она говорила о «семье», а в голове прокручивала сценарий: «Надежда, Ксения поела? Не забыли про витамин D? Не кладите её на живот, она еще не держит голову!» В этот момент на экране, установленном за пресс-воллом, появился Аякс. Он шел по красной дорожке, окруженный фанатками. Он был в своем лучшем виде — харизматичный, дерзкий, идеальный. — А вот и наш герой! — воскликнул ведущий. — Аякс, Люмин, подойдите к нам! Они встали рядом. Камеры щелкали. Они снова играли свою роль. — Аякс, Люмин, — обратился к ним ведущий. — Ваш роман, ваш ребенок — это вдохновение для миллионов. Как вы справляетесь с давлением? Аякс наклонился к микрофону, его глаза сверкнули. — Мы справляемся, потому что у нас есть самое главное — наша дочь. Она — наш главный мотиватор. Люмин почувствовала, как её тошнит от этой лжи. Но тут она вспомнила о своем плане. За несколько часов до мероприятия, Люмин, сидя в машине, сняла короткое видео. Она держала Ксению на руках. Ксения, впервые за долгое время, была в хорошем настрое. Она улыбалась, а Люмин, впервые за долгое время, улыбалась ей искренне. Это была секундная вспышка тепла. Прямо перед тем, как выйти на сцену, Люмин, не сказав никому, выложила это видео в свой инстаграм, который она вела крайне редко. Подпись: «Мой самый сложный, но самый важный аксель. Моя Ксюша. Мой мотиватор. Мой мир». — Зачем ты выложила то видео, скажи мне? — прошептал Аякс Люмин, пока никто не видел. Люмин впервые за долгое время почувствовала удовлетворение. Это была её идея. Её ход. Она показала не себя, а их дочь. И это сработало. Комментарии сыпались тысячами: «Какая милая!», «Наконец-то Люмин улыбается!», «Счастливая семья!» Аякс тут же включился в игру. Он обнял Люмин за плечи, нагнулся к ней и прошептал, чтобы слышали микрофоны: — Я горжусь тобой, дорогая. Ты — лучшая мама в мире. Люмин почувствовала его фальшивое тепло и отвернулась, чтобы скрыть гримасу. Она знала, что теперь она снова контролирует нарратив.

***

На следующий день Люмин сидела на лекции по биохимии. Профессор, старый и лысый, с указкой в руке, объяснял цикл Кребса. Люмин сидела, прижавшись к стене, и чувствовала себя как в тумане. Её новая зависимость — чат с Надеждой. Она проверяла его каждые пять минут, даже когда знала, что там нет новых сообщений. Она искала подтверждения, что Ксения жива. «Надежда: Люмин, не волнуйся 🤗 Я поменяла ей подгузник. Она спит. Я прислала фото». Люмин открыла фото. Ксения спала, прижав к себе плюшевого зайца. Люмин смотрела на крошечную ручку, на пухлую щеку. Она чувствовала, как её сердце сжимается от странной, новой эмоции, которую она не могла назвать любовью, но которая была сильнее, чем её воля. Это была ответственность, переросшая в страх. Рядом сидела Мона, которая пыталась конспектировать лекцию, но постоянно отвлекалась на Люмин. — Ты выглядишь как наркоманка, которой не дали дозу, — прошептала Мона. — Это лучше, чем вейп, но все равно ненормально. — Я не могу, Мона, — Люмин сжала телефон. — Я должна знать. Я должна быть уверена. Она опустила глаза на учебник. Цикл Кребса. Энергетический обмен. Она знала, что её тело сейчас работает на чистом адреналине и страхе. После лекции Мона потащила её в библиотеку. Они сидели за большим дубовым столом. Люмин разложила перед собой учебники, но её взгляд был прикован к телефону. Внезапно пришло сообщение от Аякса. «Видел твой пост. Хорошая работа. СМИ в восторге. Завтра у нас совместная фотосессия для обложки «Спорт и Семья». Будь готова. И не забудь, что ты теперь «счастливая мама». Люмин усмехнулась. Он оценил её ход. Он понял, что она снова играет. Но теперь она играла не только за себя. Она закрыла учебник. Биохимия подождет. Ей нужно было подготовиться к завтрашнему дню. Ей нужно было создать образ идеальной, но изможденной матери, которая нашла силы в своей семье. Ей нужно было, чтобы мир поверил. И ей нужно было, чтобы Дмитрий поверил. Она встала, чувствуя, как её тело, несмотря на усталость, наливается новой, холодной решимостью. — Куда ты? — спросила Мона. — На лед, — ответила Люмин. — Мне нужно отработать тройной лутц. И мне нужно заехать к Надежде. Я должна увидеть Ксению. Она вышла из библиотеки, оставив за собой запах старых книг и едва уловимый, мятный след от вейпа, который она выбросила, но запах которого, казалось, навсегда въелся в её кожу.