Общая программа

Зал благотворительного вечера «Ледяное сердце» задыхался от роскоши и избытка фальши. Воздух здесь был тяжелым, перенасыщенным ароматами селективного парфюма, дорогим табаком и запахом свежесрезанных белых лилий, чьи огромные бутоны казались восковыми в свете гигантских хрустальных люстр. Люмин чувствовала, как каждая подвеска на этих люстрах дрожит от гула сотен голосов, создавая едва уловимый звон. На ней было платье из плотного темно-синего шелка — цвет ночного неба над северным полюсом. Оно было скроено так, чтобы скрывать её пугающую худобу, но корсетная вставка безжалостно впивалась в ребра, сдавливая шрам на животе. Каждый раз, когда она делала глубокий вдох, ткань терлась о еще не зажившую кожу, вызывая тупую, пульсирующую боль, которая поднималась от бедер к самому горлу. Аякс стоял рядом, его рука лежала на её талии — тяжелая, собственническая, обжигающая холодом его высокомерия. Он был в безупречном черном смокинге, который подчеркивал его широкие плечи и атлетическую фигуру. От него пахло дорогим одеколоном с нотами сандала и морской соли, и этот запах смешивался с ароматом вейпа Люмин, который она спрятала в маленьком клатче. Он улыбался камерам, его зубы ослепительно сверкали в свете вспышек, а глаза оставались двумя ледяными озерами, в которых не было ни капли тепла. Журналистка в ярко-розовом костюме, чья помада казалась слишком кричащей на фоне бледного лица Люмин, протянула микрофон: — Нас всех так вдохновляет ваше возвращение, Люмин! — защебетала женщина, и её голос напомнил Люмин звук скрежета металла по льду. — Скажите, как вам удается совмещать статус «золотой пары» спорта, учебу на врача и воспитание вашей чудесной малышки? Аякс, вы помогаете молодой маме по ночам? Аякс коротко рассмеялся, и этот звук был настолько естественным, что Люмин на секунду сама поверила в его правдивость. Он чуть сильнее прижал её к себе, так что его пальцы почти коснулись её ребер. — Ну что вы, Люмин у нас — сверхчеловек, — его голос был бархатным, наполненным притворной нежностью. — Она справляется со всем так грациозно, что мне порой кажется, будто я ей только мешаю. Конечно, я стараюсь быть рядом, когда позволяют матчи, но её сила воли — это что-то запредельное. Мы очень счастливы, хотя наши графики — это настоящий хаос. Люмин чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Вопрос о ребенке, заданный в этом душном, фальшивом зале, вызвал у неё внезапный приступ тошноты. И снова, как по команде предательского организма, она почувствовала знакомый жар. Сначала это было легкое покалывание в груди, а затем — тяжесть, ставшая невыносимой под плотной тканью платья. Она ощутила, как по коже поползла первая влажная дорожка. Подкладка платья начала впитывать молоко, и на темно-синем шелке, прямо под левой грудью, начало медленно расплываться темное пятно. В свете софитов оно казалось почти черным. Аякс, чьи глаза постоянно сканировали пространство в поисках удачного кадра, заметил это мгновенно. Его взгляд на секунду опустился на её грудь, а затем вернулся к лицу Люмин. На его губах заиграла едва заметная, жестокая усмешка. Он не попытался прикрыть её или увести от камер. Напротив, он чуть отстранился, позволяя свету ламп подчеркнуть влажный след на её наряде. Его глаза светились торжеством: «Смотрите, великая чемпионка — просто текущий сосуд». — Люмин, кажется, ты... слишком взволнована нашей беседой, — прошептал он ей на ухо так тихо, что слышала только она. — Твоя «материнская природа» решила выйти на первый план прямо перед объективом «Vogue». Как неловко. Люмин закусила внутреннюю сторону щеки до крови. Она не дрогнула, не опустила взгляд. Она лишь сильнее сжала свой клатч, чувствуя, как острые края сумки впиваются в ладонь. — Простите, — её голос был ровным и холодным, как арктический ветер. — Мне нужно отойти. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя на своей спине десятки взглядов. Каждый её шаг по ковровой дорожке отдавался болью в ноге, но она держала спину идеально ровно — так, как он не умел в свои семь лет и не научился до сих пор. Вечер Аякса продолжился в одном из закрытых баров в центре города, куда он отправился сразу после того, как Люмин исчезла с мероприятия. Бар был погружен в полумрак, стены были отделаны темным деревом, а на полках стояли сотни бутылок, чье стекло тускло поблескивало в свете янтарных ламп. Аякс сидел у стойки, вертя в руках бокал с виски. Лед в бокале медленно таял, ударяясь о стенки с тонким звоном. Вокруг него крутились люди — спонсоры, другие хоккеисты, модели, жаждущие его внимания. Он шутил, пил, позволял кому-то класть руку на свое плечо, но внутри него была пустота. Он вспоминал лицо Люмин в тот момент, когда он над ней посмеялся. Почему это не принесло ему ожидаемого удовольствия? Он смотрел на свое отражение в зеркале за барной стойкой — успешный, красивый, богатый. А потом он достал телефон и посмотрел на присланную матерью фотографию спящей дочери. Ребенок лежал в кроватке, свернувшись калачиком, и её крошечные пальцы были сжаты в кулачки. Аякс заблокировал экран и заказал еще одну порцию двойного виски. Он ненавидел этот дом, эту квартиру, и эту женщину, которая даже будучи сломленной, заставляла его чувствовать себя ничтожеством. Вечер Люмин был другим. Она ехала домой в такси, прижавшись лбом к холодному боковому стеклу. Фонарные столбы проносились мимо, как бесконечные серые стражи, их свет ритмично разрезал темноту салона. Дома она сразу прошла в ванную. Она сорвала с себя дорогое платье, которое теперь пахло кислым молоком и её собственным страхом. В зеркале она увидела себя: бледную, с выступающими ребрами и тем самым шрамом, который казался уродливым штрихом на чистом холсте. Она приняла ледяной душ, пытаясь смыть с себя прикосновения Аякса и запах этого вечера. Позже она сидела на кухне. На столе горела старая лампа, чья пыль на абажуре создавала странный узор на потолке. Перед Люмин лежала толстая книга по медицине. Страницы были пожелтевшими по краям, а шрифт был настолько мелким, что глаза начинали слезиться через десять минут чтения. Она делала пометки карандашом, её рука двигалась механически. В соседней комнате няня собирала вещи, готовясь уйти. Люмин встала, подошла к холодильнику и достала бутылку воды. Она выпила её залпом, чувствуя, как холод наполняет её желудок. Она не ела с самого утра — только два яблока и чашка горького кофе. Она посмотрела на свои руки: кожа вокруг ногтей была обкусана, а костяшки пальцев побелели. Она взяла вейп, затянулась, и густой пар со вкусом мяты заполнил кухню, скрывая на мгновение и грязную посуду в раковине, и учебники, и её собственное одиночество. Она подошла к окну. Там, на улице, стоял одинокий столб, под которым кружились редкие снежинки. Люмин смотрела на них и думала о том, что через три часа ей снова нужно быть на льду. Ей нужно будет прыгать. Ей нужно будет доказать, что она всё еще существует, даже если от неё осталась лишь тень, запертая в клетке из амбиций и алиментов. Она вернулась к учебнику. «Повреждения мягких тканей при тупых травмах...» — читала она, а в ушах всё еще стоял смех Аякса. Она знала, что наступит день, когда она больше не почувствует этой боли. Но сегодня лед был её единственным другом, а холод — единственным домом. Она перевернула страницу, и звук сухой бумаги в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Она была одна. Она была бойцом. И она ненавидела каждый вздох, который ей приходилось делать в этом мире, где её любили только за победы.

***

Утро началось не с кофе, а с резкого телефонного звонка. Итэр, её брат, всегда отличался излишней заботой, которая сейчас казалась Люмин удушающей. — Она должна дышать воздухом, Люмин. Не искусственным холодом арены, а настоящим воздухом. Выйди с ней в парк. Ради неё. Ради меня. Люмин стояла посреди прихожей, глядя на громоздкую коляску, купленную на деньги Аякса. Коляска была верхом инженерной мысли — черная матовая кожа, амортизаторы, бесшумные колеса. Для Люмин она была символом её поражения. Каждый раз, когда она бралась за ручку, ей казалось, что она надевает на себя кандалы. Она вышла на улицу. Город встретил её колючим ветром и грязным месивом под ногами. На тротуарах лежал серый, пропитанный солью снег, похожий на застывшую пену. Фонарные столбы, выкрашенные облупившейся серой краской, стояли вдоль аллеи как безмолвные свидетели её падения. Люмин шла, глядя на свои ботинки — дорогие, но уже потерявшие блеск. Она чувствовала каждый шов на своих джинсах, который впивался в кожу, напоминая о том, что тело еще не вернулось в прежнее состояние. В парке было пустынно. Редкие прохожие кутались в шарфы, их дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. Люмин остановилась у кованой скамейки, на которой застыли капли ночного дождя, превратившись в крошечные линзы льда. Она посмотрела внутрь коляски. Ребенок спал, укрытый тяжелым шерстяным одеялом. Личико девочки было спокойным, почти восковым. Внезапно в кармане завибрировал телефон. Мона. — Я уже в «Ласточке». Жду тебя за угловым столиком. Поторопись, здесь лучший кофе в этом районе, и он быстро остывает. Люмин вздохнула. Общение с людьми стоило ей огромных усилий. Ей хотелось спрятаться в кокон из льда и медицинских терминов, где нет места чувствам. Она шла мимо облезлых заборов и закрытых на зиму киосков, чувствуя себя лишним элементом в этом унылом городском пейзаже. Кафе «Ласточка» было наполнено запахом обжаренных зерен, корицы и влажной верхней одежды. Мона сидела у окна, сидя в телефоне. На столе перед ней уже стояла чашка с пышной пенкой капучино. Люмин вкатила коляску, стараясь не задевать ножки столов. Она чувствовала на себе взгляды немногих посетителей — молодая, бледная девушка с дорогой коляской, выглядящая так, будто не спала вечность. Она села напротив Моны, не снимая куртки. — Боже, Люмин, ты выглядишь... — Мона замолчала, подбирая слово. — Как препарат в формалине. Бледно и законсервировано. — Спасибо за комплимент, Мона. Я тоже рада тебя видеть, — Люмин достала из сумки вейп, но, поймав строгий взгляд подруги и посмотрев на спящего ребенка, убрала его обратно. Подошел официант — молодой парень в фартуке с пятном от сиропа. — Что будете заказывать? Мона указала на витрину: — Мне еще тот черничный чизкейк. А подруге... Люмин, что ты хочешь? Люмин посмотрела на десерты. Кремовые шапки, шоколадная крошка, глянцевая глазурь. Раньше она обожала сладкое. Теперь каждый этот торт выглядел как 500 лишних граммов, которые потянут её вниз при прыжке. — Морс, наверное.. да, давайте морс. Официант ушел, пожав плечами. Мона тяжело вздохнула и подалась вперед, рассматривая ребенка через прозрачный козырек коляски. — Она так выросла. Знаешь, я всё хотела спросить... Мы столько говорили об Аяксе, о твоем молоке, о тренировках, но ты ни разу не назвала её по имени. Как ты её записала? Как её зовут, Люмин? Тишина повисла над столиком, тяжелая и вязкая. Люмин замерла. В её голове пронеслись сотни документов: свидетельство о рождении, медицинская карта, страховой полис. Она видела имя на бумаге, но оно не ассоциировалось у неё с этим живым существом. Для неё это был «объект ухода», «причина травмы», «следствие ошибки». — Я... — Люмин запнулась. Она действительно на мгновение забыла. Она судорожно пыталась вспомнить, какое имя Итэр настоял вписать в графу, когда она была в полубреду после операции. — Ксения. Кажется. Да, Ксения. Мона замерла с ложкой чизкейка у рта. — «Кажется»? Люмин, ты серьезно? Ты назвала дочь Ксенией и не уверена в этом? — Мне всё равно, Мона, — Люмин резко подняла глаза на подругу. — Имена нужны для тех, кого планируют любить и воспитывать в счастливой семье. Для меня она — напоминание о том, что моя жизнь пошла под откос. Ты знаешь, сколько раз за прошлую ночь она просыпалась? Четыре. А в пять утра мне нужно было быть на льду. У меня снова пошло молоко прямо во время интервью с этим павлином Аяксом, и он смеялся мне в лицо. Ты хочешь, чтобы я выбирала ей красивые имена и покупала бантики? Мона опустила глаза. — Он совсем не помогает? Кроме денег? — Он шлет чеки, чтобы очистить совесть перед своей святой матушкой, — Люмин взяла принесенный стакан сока. — Вчера его отец, Дмитрий, прислал мне сообщение. Требует, чтобы я приехала на Новый год. Угрожает, что если я не приеду, он лично придет к моему тренеру и расскажет, в каком состоянии я нахожусь. Он видит меня насквозь. Старый хрыч понимает, что я держусь на честном слове и вейпе. — Да ладно тебе! Хоть кто-то о тебе позаботиться должным образом. — Я не знаю, Мона. Там будет Аякс. А он только и ищет повод поиздеваться надо мной. После встречи с Моной и отдав малышку няне, Люмин отправилась в университет. Ей нужно было сдать зачет по топографической анатомии. Здание академии было старым, с высокими потолками и запахом пыли, старых книг и формалина, который, казалось, въелся в сами стены. Она шла по длинному коридору, мимо анатомических шкафов, где в стеклянных банках покоились части человеческих тел. Люмин всегда находила в этом странное успокоение. Здесь всё было четко: мышцы, связки, нервы. Никаких эмоций, только функция. Она знала, как устроена нога, которая её предала. Она знала, как работает сердце, которое теперь билось только от адреналина и страха. Преподаватель, старый профессор с дрожащими руками, долго смотрел на неё поверх очков. — Вы пропускаете много занятий, Люмин. Спорт — это прекрасно, но медицина не прощает халатности. Опишите мне слои передней брюшной стенки. Люмин начала отвечать. Её голос был монотонным. Когда она дошла до описания фасций и мышц, рука непроизвольно легла на собственный живот, где под свитером скрывался шрам. Она описывала ткани так, будто препарировала саму себя. Профессор слушал внимательно, и в конце просто кивнул, поставив зачет. Выйдя из аудитории, Люмин почувствовала, что силы на исходе. Она зашла в туалет, закрылась в кабинке и достала вейп. Густое облако пара заполнило тесное пространство. Она смотрела на кафельную плитку — одну из тех, что была с трещиной, похожей на молнию. «Когда это все закончится..», — подумала она. Она посмотрела на часы. 16:00. Пора ехать за ребенком к няне, а потом — на вечернюю тренировку. Её жизнь была циклом из боли, льда и учебников.

***

В это же время Аякс находился на тренировочной базе хоккейного клуба. Он только что закончил силовую тренировку и теперь сидел в сауне. Горячий пар обволакивал его тело, капли пота стекали по мускулистой груди. Рядом сидели его сокомандники, обсуждая вчерашнюю вечеринку и новых моделей в инстаграме. — Видели Люмин на благотворительном? — подал голос один из парней. — Она реально как вобла стала. Аякс, ты её совсем не кормишь? Или она всё на коньки тратит? Аякс закрыл глаза, откидывая голову на деревянную спинку. — Она помешанная. Всегда такой была. Ей не нужна еда, ей нужно золото. — Ну, золото золотом, а девка сохнет. И этот конфуз с молоком... Жестко ты над ней прикололся. Но она ж все-таки мать ребенка. Не боишься, что она сорвется? Аякс резко встал, обернув полотенце вокруг бедер. — Она не сорвется. У неё в жилах лед вместо крови. Он вышел в раздевалку, где было прохладно и пахло хлоркой. Его шкафчик был заклеен стикерами от фанаток. Он открыл его и увидел маленькую помятую фотографию, которую когда-то дала ему мать. На ней была Люмин — еще до беременности, на пьедестале, с той самой редкой улыбкой. Он долго смотрел на неё, а потом скомкал фотографию и бросил в корзину для мусора. Вечер Аякса обещал быть шумным. Его пригласили на открытие нового клуба. Но внутри у него росло странное чувство — раздражение, которое он не мог заглушить ни алкоголем, ни шутками. Он ненавидел то, как Люмин посмотрела на него на мероприятии — с такой глубинной, искренней ненавистью, что это задевало даже его толстую кожу.

***

22:00. Люмин была на частном катке, который она арендовала на последние деньги из своей заначки, чтобы её никто не видел. Свет был выключен, работали только дежурные лампы, отбрасывая длинные, пугающие тени на ледовое полотно. Она была одна. Только она и лед. Она скользила по кругу, набирая скорость. Ветер свистел в ушах, выдувая из головы все мысли о ребенке, об Аяксе, о зачетах. Она начала серию прыжков. Двойной тулуп — приземление. Тройной сальхов — приземление. Нога ныла, шрам тянул, но она игнорировала это. Она зашла на аксель. Прыжок, который всегда давался ей легче всего, теперь казался горой, на которую нужно взобраться. Взлет. Вращение. Мир перевернулся. И вдруг — резкая вспышка боли в голеностопе. Левая нога подогнулась. Люмин рухнула на лед. Глухой удар и резкий стон разнесся по пустой арене. Она проехала несколько метров по инерции, оставляя на льду серую полосу от костюма. Она лежала на животе, тяжело дыша. Холод льда мгновенно просочился сквозь ткань, обжигая кожу. Она попыталась встать, но нога отозвалась парализующей болью. Люмин перевернулась на спину и уставилась в темный потолок. Пылинки, подсвеченные дежурным светом, медленно опускались вниз. — Ненавижу, — прошептала она в пустоту. — Ненавижу это тело. Ненавижу этот лед. В этот момент дверь на арену скрипнула. Тяжелые шаги зазвучали на трибунах. — Всё еще пытаешься убить себя раньше времени? — голос Аякса эхом отразился от стен. Он стоял у бортика, одетый в дорогую кожаную куртку, с бутылкой воды в руке. Он пришел сюда, сам не зная зачем. Возможно, чтобы в очередной раз убедиться в своем превосходстве, а возможно, потому что тишина его собственной квартиры стала невыносимой. Люмин не пошевелилась. Она продолжала смотреть вверх. — Уходи, Аякс. Здесь нет камер. Тебе не перед кем строить из себя заботливого папашу. Он перемахнул через бортик и, скользя подошвами ботинок по льду, подошел к ней. Он сверху вниз смотрел на её распростертое тело, на её разметанные по льду волосы. — Ты выглядишь жалко, Люмин. Даже в 17 лет, когда ты лежала со сломанной ногой, в тебе было больше жизни. Сейчас ты просто... пустая оболочка. — Спасибо за комплимент. Он протянул ей руку. Люмин посмотрела на его ладонь — широкую, с мозолями от клюшки. Она знала, что если возьмет её, это будет признанием поражения. Она стиснула зубы и, преодолевая тошноту от боли, начала подниматься сама, игнорируя его жест. Она встала, пошатываясь, и вцепилась в его плечо, просто чтобы не упасть обратно. Они стояли в центре темного катка, близко, как никогда. Она чувствовала жар его тела, а он — холод, исходящий от неё. — Я не пустая, — прошипела она ему в лицо. — Я просто выжжена тобой дотла. Аякс ничего не ответил. Он просто смотрел в её глаза, и в этот момент между ними не было ни ненависти, ни фальши. Только два сломленных человека на бесконечном, холодном льду. Люмин посмотрела на часы и быстро ушла. — Да это вообще шутка была.. — сказал Аякс в пустоту, когда Люмин уже ушла.