Вечное соперничество

Город дышал осенью. Такой поздней, сырой и беспросветной, когда Петербург превращался в черно-белую гравюру: мокрый асфальт вобрал в себя весь свет уличных фонарей, но не отдавал его обратно, лишь тускло серел, воздух был плотным от влаги, пахнущей гниющими листьями, речной тиной и далеким, едким угольком из труб. В такие ночи город особенно напоминал о своем болотном происхождении. В одном из таких переулков, затерянном между громадами доходных домов позапрошлого века, стоял черный автомобиль. Не просто темный, а матово-черный, лишенный даже намека на блик, такой дорогой, молчаливый, ведь даже фары не горели. Он был похож на спящего хищника, затаившегося в самой глухой чаще. И что же столь дорогая машина забыла здесь, в этом царстве обшарпанных парадных, вечно мокрых стен и одиноких кошек, роющихся в помойных баках? Все предельно просто, она свернула в открытую подъездную арку, чтобы сокрыть один маленький секрет. Если бы запоздалые пьяницы прошли мимо, их взгляд, замутненный дешевым пойлом, скользнул бы по знакомым очертаниям кирпича и гранита, не зацепившись за эту аномалию. Если бы ночная бабочка в короткой куртке искала клиента, она инстинктивно обошла бы его стороной — от машины веяло не просто деньгами, а веяло кое-чем интересным, но не доступным для простых людей. Настолько сильно он сливался с темнотой. И настолько же крепко скрывал в себе тайну двух столиц, сплетенных в мучительном, невозможном объятии. Внутри автомобиля было иначе. Внутри было слишком жарко. Климат-контроль, выставленный на девятнадцать градусов, боролся и проигрывал. Воздух был будто бы гуще обычного, тяжелым и наполненным смесью различных запахов. Приятный, сдержанный аромат освежителя с нотами сандалового дерева и воловьей кожи ненавязчиво, но тщетно пытался перебить другой, более мощный букет. Легкий шлейф кремового сандала дорогого парфюма «The Harmonist Oud Nebula», который любил один, смешивался с терпким, чистым запахом «Givenchy Gentleman Reserve Privee», предпочитаемым другим. И поверх этого — соль кожи, сладковатый мед желания, едва уловимая железная нотка напряжения. Внутренняя тишина машины, герметичная и глухая для внешнего мира, изнутри обрывалась, рвалась в клочья. Ее разрывали сплетенные друг с другом вздохи — не страстные и свободные, а сдавленные, вырванные силой, полные внутренней борьбы. Ее нарушал ритмичный, приглушенный скрип дорогой кожи сидений. Ее пронизывал частый, неровный стук двух сердец, бившихся вразнобой, но стремившихся к одному разрушительному ритму. Горячие, широкие ладони с коротко подстриженными ногтями и цепкими, сильными пальцами крепко держали обманчиво тонкую талию. Под тонкой, почти невесомой тканью белой рубашки от Kiton угадывался каждый позвонок, каждый тугой, как струна, мускул. Эти руки знали власть в ином, макроскопическом масштабе — они привыкли лежать на полированных дубовых столах, указывать на карты, подписывать контракты и соглашения, дирижировать судьбами миллионов. Сейчас их власть была точечной, абсолютной и животной. Они изредка сжимали талию, не просто желая, а требуя, и в эти моменты с зацелованных, уже слегка опухших, прохладных на вкус губ того, кто был сверху, срывался хрипловатый и низкий стон. Звук, в котором ярость боролась с наслаждением, и наслаждение начинало побеждать. Тонкие и бледные, с проступающими голубыми жилками запястья другого человека были скрещены и стянуты за спиной темной, плотной, шелковой тканью галстука. Не грубым шнуром, а именно галстуком — аксессуаром власти, переквалифицированным в орудие сладкого и мучительного плена. Узел был завязан не абы как, а со знанием дела, прочно, чтобы строптивый мальчик не смог его развязать. Белая рубашка, идеального кроя, теперь была небрежно задрана до самой груди, открывая вид на плавные, почти изящные изгибы тела, на белизну кожи, которую никогда не касалось настоящее солнце, лишь рассеянный, туманный свет северных широт. На этой белизне теперь цвели синяки-отпечатки пальцев и легкий, лихорадочный румянец. Беспомощность была иллюзией, поза — подчинением, но в каждом медленном, встречном движении снизу читалась непоколебимая уверенность человека, позволившего добыче самой лечь в капкан. Александр. Санкт-Петербург. Град Петров. Северная Пальмира. Окно в Европу, прорубленное ценой тысяч жизней в болотах и воле одного человека. Некогда столица Великой Российской Империи, созданная как вызов природе и истории, как идея, отлитая в граните. Ныне — вторая, северная, вечно амбициозная и вечно обиженная столица. В его стройности читалась гордыня, в бледности — отсвет чувственной натуры, в запахе его кожи — бесконечно желание и страсть. Его серые, туманные глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас были полуприкрыты, влажны от невыплаканных слез стыда и экстаза. Они выглядели столь опьяненными и потерянными, что, казалось, вот-вот расплывутся, как город в осеннем тумане. Легкий, позорный румянец на острых, высоких скулах прятался в бархатной, щекочущей темноте салона, как прячутся грехи и интриги в глубоких нишах петербургских кабинетов. И этот человек, это олицетворение упрямого порядка и ледяного величия, столь мягко и плавно, с отчаянной, яростной нежностью сейчас двигался на коленях на того, с кем из года в год, из века в век соревновался за первенство. Их соперничество было таки долгим, что уже казалось заложенным в самой сути их отношений, точнее…. Взаимоотношений. Ведь они не были парой, как это могло бы показаться сейчас. Это чувство соперничества пронизывало все: от распределения бюджетов до архитектурных стилей, от тонны новостных выпусков до едких шуток в кулуарах. И вот теперь это многовековое противостояние свелось к трем квадратным метрам салона, к толчкам бедер, к хрипу в горле, к мучительному, сладкому трению члена о пресс другого. Романов старался быть тише, сжимая зубы до ломоты в челюсти, впиваясь взглядом в темный потолок, пытаясь найти в узоре алькантары хоть какую-то опору. Он сдерживался из последних сил, превращая каждый рвущийся наружу звук в резкий, шипящий выдох. И мысленно, снова и снова, он проклинал этого бесстыдника, этого грубого, ненасытного выскочку, что сейчас сидел под ним, откиунвшись в водительском кресле, и выглядел крайне, непереносимо, животно довольным. Он помогал двигаться, его сильные, мощные бедра неторопливо, но неумолимо толкались в ответ, задавая ритм, доводя до отчаяния, до того легкого, влажного, непристойного звука шлепка тел друг о друга, который в этой гробовой тишине звучал громче любого выстрела с Петропавловской крепости в поледнь. Мишины глубокие, небесно-голубые глаза, обычно блестевшие на собраниях уверенным, немного хищным блеском, сейчас смотрели снизу вверх, не моргая. Он впитывал каждую гримасу на прекрасном, страдальческом лице Саши, каждый миг утраты контроля, как коллекционер впитывает вид редкой драгоценности, которую наконец удалось заполучить. Он, видимо, искренне наслаждался моментом близости. Не просто физической — они бывали и грубее, и отчаяннее. А именно этой близостью падения, тем, как рушится возведенная веками стена холодного превосходства. Запрокинув голову на мягкий подголовник, обнажив сильную шею, на которой четко билась жила, он также еле сдерживался. Сдерживался от того, чтобы не перевернуть этого гордого «северо-западного коллегу» (как он язвительно называл его на совещаниях), не придавить всей своей тяжестью, грубостью, не овладеть им сполна и не заставить того выкрикивать, захлебываясь, имя. Свое имя. И как же приятно, как мелодично, как разбито мог звучать Петербург в постели, когда весь его защитный лоск, вся надменность смывались волной удовольствия, и он, обмякший, задыхающийся, подхватывал эту томительно приятную волну, отдаваясь ей целиком, переставая быть символом и становясь просто… человеком. Жаждущим, одиноким, нуждающимся. Но терпеть до дома — до его собственной московской квартиры с панорамными окнами, или до холодной петербургской квартиры на одном из бесчисленных переулок города — было ужасно сложно. Бессмысленно. Здесь, в этой стальной капсуле на нейтральной, ничьей территории, и происходила их единственная правда. Без необходимости наутро смотреть друг другу в глаза на совете по экономическому развитию. Четыре месяца — целая вечность. Сто двадцать дней разлуки, нарочито холодных писем, публичных колкостей в адрес градостроительной политики друг друга, ледяных взглядов через зал во время прямой трансляции с очередного форума. Четыре месяца без этих касаний, без этого немого, яростного диалога, в котором ненависть и желание сплетались в тугой, неразрывный узел, похожий на тот, что сейчас стягивал бледные запястья. Без этого тепла, которое не согревало душу, а обжигало ее изнутри, оставляя после себя пепелище стыда и щемящую, непреодолимую пустоту. Его руки, лежавшие на узких бедрах Петербурга, сжались. Пальцы впились в плоть, обещая синяки и оставляя метки собственности. — Довольно, — выдохнул сверху Александр, и его голос, обычно такой ровный, сейчас был надтреснут, сдавлен. — Довольно, Миш… Отпусти…. — Отпустить? — тихо, почти ласково парировал тот, не останавливая своего размеренного, развратного ритма. — Ты сам назначил место. Сам приехал. «Старая аптека на Гороховой, два часа ночи». Звучало как намек, дорогой. Ты, кажется, даже любишь этот мелодраматизм. — Я не для этого… — А для чего? Чтобы поговорить о повышении транспортного налога? — Московский усмехнулся, и его усмешка была слышна в темноте. — Ты скучал, Саш. Я тоже. Так что не лицемерь. Ты здесь ровно потому, зачем пришел. И он знал, что прав. Это знание, жгучее и унизительное, было хуже любого публичного или приватного оскорбления. Петербург дернул связанными руками, шелк врезался в кожу, боль была острой, чистой, почти желанной на фоне нарастающего внутри хаоса. Его тело предавало его с каждым движением, с каждым толчком, отзываясь такой глубинной, животной дрожью, что сопротивляться было все равно, что пытаться остановить Неву плотиной из песка. И тогда, в какой-то момент, грань рухнула. Миша успел почувствовать это раньше, чем увидел — внезапную слабость в мышцах под своими ладонями, короткий, обреченный выдох, расслабление той самой тонкой талии, которую он так яростно держал. Он среагировал мгновенно. Одним мощным, точным движением перевернул Романова, поменяв их местами. Теперь он был сверху, заполняя собой все пространство, всю реальность. Его тень накрыла бледное тело, как туча накрывает город. — Да твою ж… Миша нет!!, — простонал беспомощно Александр, но в его голосе уже не было силы, лишь последняя попытка протеста. — Да, — и это был нетерпящий возражений ответ. Сам Московский уже не сдерживался. Четыре месяца тоски, злости, копившегося желания нашли наконец выход. Он взял своего упрямого, своенравного и горделивого соперника прямо в машине, в этом тесном, горячем, пахнущем ими обоими пространстве. Звуки стали громче, дыхание — хриплым, единым. Мир сжался до точки трения, до боли в запястьях, до горячего дыхания на шее, до низкого, властного голоса, нашептывающего на ухо не «Александр Петрович», а такое ласковое и невинное — «Саша»… И это имя, словно ключ, открывало последние замки. Когда все кончилось, наступила тишина. И ее нарушал только прерывистое, тяжелое дыхание, словно пытающееся нагнать воздух. В салоне прямо пахло грехом и похотью. Москва первым пришел в себя. Он откинулся на свое место, чтобы медленно и с наслаждением потяуться. Потом его взгляд упал на неподвижную фигуру рядом. Петербург сидел, отвернувшись к окну на соседнем кресле, пытаясь высвободить свои руки, а белая рубашка было небрежно задрана все еще до груди. Он дышал ровно, слишком ровно, будто ничего не было. Но Миша знал — он просто злиться на него сейчас. Молча, Москвовский наклонился в сторону Саши и развязал благородно узел галстука. Шелк мягко соскользнул, оставив на тонкой коже красные полосы. Он потрогал их кончиками пальцев с наигранной нежностью, на что Петербург вздрогнул, но не обернулся. — Тебя подбросить до дома? — из вежливости поинтересовался Михаил. — Да. Больше они не сказали ни слова. Через десять минут двигатель завелся с мощным рычанием. Фары вспороли тьму переулка, выхватив из мрака кирпичную стену, заляпанную граффити. Машина плавно тронулась с места, вырулила на пустынную набережную и растворилась в предрассветном тумане. В переулке осталась только лужица, в которой тускло отражался свет одинокого фонаря. Да легкий, едва уловимый запах бензина и дорогого табака, быстро рассеивающийся в сыром питерском воздухе. Секрет уехал вместе с ними, он не исчез. Он просто переместился внутрь двух людей, которые наутро снова станут олицетворением власти, амбиций и холодной, непримиримой вражды. И только иногда, во время затянувшегося совещания, один из них незаметно потрет запястье, чувствуя под тканью манжеты призрачное жжение шелка, а другой, поймав этот жест, позволит себе короткую, едва заметную улыбку в уголке губ. И их взгляды встретятся на долю секунды — и снова разлетятся, как враждебные снаряды. Все как всегда.