Cristal Louis Roederer 2012

      Шампанское категории «Блан де Блан», произведённое исключительно из винограда сорта Шардоне в «Гран Крю». Отсутствие дозажа подчёркивает минеральность, кислотность и структуру вина без смягчающей сладости. Урожай 2010 года считается одним из самых напряжённых и контрастных для региона Шампань. — вырезка из ежемесячного журнала «Атитюд», декабрь 2012.       Юнги узнаёт не сразу. Вернее, он вообще не в списке.       Поверх тихого, медленно-мелодичного мотива песни лязгает тяжёлый затвор двери. Одновременно с глухим хлопком наращивает темп окружающий гул, прежде рождённый постоянным движением: блеском вина в бокале и звуком его журчания, взмахом прибора и бренчанием его о керамический сервиз.       В некурящем зале пахнет ганжей. Юнги бросает взгляд в сторону, где под приглушённым жёлтым светом густеет плотный шлейф нишевого парфюма — сладкий, бензиновый, торфяной. В зале коротко скрипит обувь официанта, в спешке прибирающего освободившиеся столы; чёрные прорезиненные разносы постепенно наполняются стеклянной посудой, очерченной то серебряным кантом, то белым размашистым курсивом логотипа, то отпечатком накрашенных помадой губ. Пустая бутылка из-под содовой, не удержавшись на краю, с сухим треском разбивается в мелкую крошку, блестящую под светом люстр.       Оставшиеся до закрытия гости, кажется, уже не заинтересованы ни в настольных играх, ни в стоящих на столах винах «Аллегрини» и «Эндрицци». Вечерние платья и помятые днём рубашки не выражают ни удовольствия, ни заинтересованности в картине вокруг них — точно убивают время, тянут его изо всех сил.       Гости кажутся единой, серой и непримечательной фигурой, вылепленной из множества силуэтов, но не имеющей ни одного лица. Эта фигура, подвергшаяся анализу Юнги, лишь может придавать себе форму ещё более измученную, чем осевшая до мыльного пятна пена. Шутки гостей, их излюбленные слова, мотивы песен, что они бормочут себе под нос, — всё это осело странной призрачной пылью, которую зачем-то различают глаза Юнги.       Ещё недавно до Юнги долетали обрывки разговоров гостей, что говорили такими неестественными голосами, — пресными и плоскими, — будто начерченными на картоне. Они налетали плотной стеной из наигранного смеха, треска игральных костей и перезвона стекла. Стоило стрелке часов перевалить за «одиннадцать», как горячие дискуссии быстро растворились, и опустилась тишина такая, будто все проводили траур, а Юнги забыли позвать на похороны.       Взгляд Юнги останавливается на убранстве бара: кофемашина с шипением отпускает тут же растворяющийся в воздухе пар, присыпанный солью использованный лёд тает в матовой раковине, чёрная рубашка «Валентино» привычно испачкана каплями сиропа из-под коктейлей. Финал вносит тонкий, ненавязчивый запах духов Юнги — телесный, чуть мыльный, с апельсиновым цветом и древесиной. Однако, запах быстро тонет в кордиалах, цитрусах и алкоголе так, словно Юнги и не наносил его вовсе.       Разбросаны листы винной карты, накладных и таблицы инвентаризации бара. Корешком вверх лежащий блокнот с логотипом «Спартака», в котором мешанина из цифр, подсчётов, наименований, мыслях об изменениях, списаний и черновиков заказа на алкоголь. Из месяца в месяц пропадает сто литров молока, десять килограмм кофейных зёрен, коробка негазированной воды, и склад перевёрнут полностью, а горячий цех снова вешает на бар пять литров сливок. Где три бутылки «Сансера Жади»?       В красивой картине искрящихся под искусственным светом металлических поверхностей, пропитанном маслом дерева и идеально выложенных слайсов лимона Юнги почему-то видит себя болванкой с топорными зацикленными движениями.       — Сегодня мы возьмём… — звучит рядом нарочно замедленный голос, сухой и уверенный, как часть интерьера. — «Эрика Родригез» или остановимся на «Пьере Жимоне»? — фраза выходит мягкой, как вопрос о погоде, и при этом совершенно безразличной к ответу.       Юнги видит их здесь не в первый раз. Хостес и официанты не спешат называть их постоянными гостями — Юнги же считает постоянными только столы. Эти гости появляются нерегулярно, точно скачущие котировки — то вверх, то вниз, приходят без бронирования и к кухне остаются равнодушны.       Юнги ведёт себя максимально дружелюбно и даже выдавливает нечто, подобное улыбке. Он собирает ожидаемое от него поведение в малейших деталях: знание сервиса, сервирования, подачи. Как бы ни хотелось не улыбаться им, смеяться над их шутками, смотреть им в глаза, инициировать «смол-ток».       Юнги машинально, действительно автоматически ставит перед двумя мужчинами два тюльпановидных флюте с тонкой ножкой, — не толще, чем стебель настоящего тюльпана, — холодные, зауженные кверху, будто стерильные медицинские инструменты. При каждом точном, выверенном движении руки свет дробится на гранях стекла, отражаясь тёплыми золотыми бликами. Гости — не реагируют.       Движения Юнги отточены до мельчайших деталей: нет ни лишнего жеста, ни дрогнувшей мышцы. Всё зависит от того, как ляжет свет на гранях стекла, как прозвучит первый глоток вина, как Юнги удержит зрительный контакт — не слишком долго, но и не отводя взгляд. Пусть даже гости не смотрят в его сторону — не из пренебрежения, а потому, что для них он часть механизма, как шестерёнка в часах «Вачерон Константин».       Один из мужчин кивает, — едва заметно, почти неуловимо, — но Юнги считывает этот жест мгновенно. Второй мужчина, чуть старше, с сединой в висках, проводит пальцем по краю бокала, словно проверяя безупречность полировки.       — «Родригез» будет интереснее, — отзывается второй, — но у него в этом году кислотность не та. «Жимоне» надёжнее. Хотя даже «Жимоне» вряд ли скроет впечатление от сегодняшнего инцидента. Вы уже читали сводку?       — Конечно, утром читал. Неприятно.       Понимая, что обсуждение затянется и точного ответа он услышит ещё не скоро, Юнги лениво движением вскрывает бутылку минеральной воды и разливает её в стаканы с вертикальной мелкой гравировкой. Не спрашивая, он выбирает самую дорогую — ту, что нужно продать. Чек всё равно будет высоким.       Юнги поднимает глаза, рассматривает одного из гостей как бы исподлобья — кротко, буднично, как если бы фиксировал уровень налитого вина. Седина у гостя не старческая — выверенная, с тонкими серебряными нитями на висках, будто начерченными кистью. Она делает его безопасным на вид, но в этой «безопасности» бухгалтерия резких, ошарашивающих решений, закрытый горячий цех — неизвестно, сделает он кассу или бросит в Юнги столовый нож.       Юнги отмечает тяжёлую ткань пиджака, полностью расстёгнутого поверх голубой рубашки в мелкую клетку; вращающиеся от неловкого движения золотые пуговицы с логотипом «Бёрберри»; небрежно накинутый на спину стула синий полосатый шарф. На запястье — винтажные «Сейко» с жёлтыми острыми стрелками и безакцентным окном с датой; мизинец украшает массивная печатка, вероятно, с фамильным гербом.       Хоть гость и выглядит как голубая кровь и белая кость в одном бокале, как рядовой представитель менеджмента или банковского дела, Юнги улавливает знакомый паттерн: опасная мразь под видом доброго дяди. Тот — из тех типов, кто строит декорации в вымышленном мире «чудес и светомузыки» и живёт в нём с законодательством, перевёрнутым на голову.       — Видел, что до последнего тянули, — отвечает совершенно безучастно седой мужчина.       — Им за это и платят.       Второй говорит это с выражением лица человека, которому с самого утра испортили кофе или обрызнули грязной водой из-под колёс. Фраза провисает между ними, как столбик пепла у сигареты, ещё не решающейся упасть в пепельницу. Юнги замечает, как рука второго гостя машинально сжимает стакан.       Венозную, сухую и покрасневшую после мороза руку обрамляет манжета классического, даже обыденного пиджака — такие можно встретить, только выйдя на улицу. Непримечательная ткань, однотипный покрой под стандарт, — Юнги не уверен, азиатский или европейский, — из-под которого торчит рукав испачканной в синей пасте белой рубашки. Чёрный галстук с незамысловатым узором расслаблен так, что открывает нервно перекатывающийся кадык.       «Какая смешная у него чёлка», — проносится в голове Юнги.       Приглаженные редкие пряди делают второго гостя похожим на ученика младшей школы, что пришёл на день профессии родителя в костюме того. Юнги сталкивается взглядом с этим гостем — на глазах того тонкие овальные очки с прозрачной оправой и подобием фигуры незаконченного цветка на дужках. Эти «Джентл Монстр» подняты настолько высоко, что над мостиком появляется кожаная складка от переносицы.       Второго гостя Юнги бы запросто спутал с кем-либо ещё. Он кажется подчинённым первому гостю, поддакивающим, слегка манерным, на всё согласным с натянутой улыбкой менеджером или заместителем. Если бы не эти ебучие очки.       Происходящее вокруг Юнги действительно выглядит подозрительно и не иначе, как фантазия его изжитого мозга. Тут же приходит ощущение соучастника, если не жертвы, которую оставляют в неведении перед преступлением. А гости, будто стараясь устрашить, только разыгрывают дешёвую сцену детского утренника, даже более абсурдную, чем события книг Чарльза Буковски.              Вся она состоит из мелких пустых движений: гости жестикулируют, делают паузы, изображают обсуждение критически важных ставок, а на деле только имитируют участие. Каждое слово выстроено, как реплика пьесы — подчеркнуто важная, но бессмысленная.       — Котировки, кстати, просели не так сильно, как ожидалось.       — Потому что разовый инцидент, рынок такие вещи переваривает быстро.       — Пассажиров жаль, конечно.       Юнги на секунду задерживает взгляд в отражении полупустой бутылки воды, стоящей перед гостями. Лицо получается чужим: вытянутым, с излишне острыми чертами, с высокими скулами. Глаза, привыкшие к быстрому, но постоянному анализу, остаются в лёгком прищуре, как если бы Юнги выдавал себя за хищника — в любой момент оскалить зубы, вгрызться в горло или ударить шейкером, выкрикнув: «Скажи привет моему маленькому другу!».       Возможно, происходят действительно разрушительные события, о которых не знает Юнги. Это может быть что угодно: очередной экономический кризис, пересмотр национальной политики, переформарование правящей элиты или же тренировочный запуск боеголовок из Северной Кореи или Китая.       Вскоре начнут мерещиться трупы, повешенные на телефонных столбах, или же жители города вдруг, выскоча на улицы, примутся друг друга убивать? И закончится ли всё тем, что в руках одного из таких типов окажется автомат, и он начнёт палить по всему, на что упадёт его взгляд? Непременно высунувшийся из-за бара Юнги попадёт на мушку и схлопочет пулю — конечно, идеально в лоб или между глазами.       Ледогенератор издает глухой треск. Только сформировавшиеся кубики разбивают грани об других.       Юнги сразу же одёргивает себя. Унять беспокоящее предчувствие неизбежного, будто нельзя оставаться на месте, но и бежать некуда, не удаётся. Остаётся только одно — ждать, когда придёт хоть немного ясности. Лишь бы не пришло это проклятое уродливое чувство, из-за которого человеку свойственно ощущать себя загнанным зверем.       — Но вы же понимаете, если каждый раз учитывать эмоции, бизнес встанет. Мне вот интересно, как они… — гость делает неопределённый жест рукой, — пилоты проходят эти медкомиссии? Бумаги, печати, галочки — это понятно, а по факту? Давление, усталость, выгорание — кто там их реально проверяет?       — Да и потом авиация уже не та, что была раньше. Всё на автоматике. Человек там, по сути, оператор, а оператор может ошибаться. Не исключено, что пилот просто не вытянул или вообще самоубийца.       Реплика звучит буднично, лишённая какого-либо веса. В ней нет ни надлома, ни нажима, ни попытки удержать паузу для выбора выражений. За окном проезжает машина; свет фар скользит по стеклу, на секунду выхватывает из темноты край подоконника, контур лиц, блик на бутылке — и исчезает.       — Компания выкрутится, найдут формулировку, переведут стрелки. Как раз на пилота, скорее всего. Неизвестно ещё, вскрывали чёрный ящик или нет.       — Тогда сегодня «Жимоне». Без экспериментов.       Юнги покидает бар лишь на мгновение, подойдя к винному холодильнику, и воздух вокруг него меняется тут же: сухой холод, запах стекла и бумаги. Его пальцы, не задерживаясь, скользят мимо редких коллекционных вин, которые тот запоминал по цвету фольги. Юнги не читает этикетки — он помнит ротацию: третий ряд, слева. Он останавливается на серебряном тиснении «Энофиль нон доз», фольга едва уловимо шуршит под пальцами. Руки Юнги становятся тяжелее не только от веса, — хотя и из-за него тоже, — но и от проскользнувшей мысли: если он вскроет бутылку идеально тихо, услышит ли он от гостей, что же произошло?       Бутылка кажется неожиданно холодной, точно её только что вынули из снега. Юнги убирает фольгу, раскручивает мюзле, удерживая пробку ладонью, и уже чувствует внутри бешеное давление — будто вино сейчас выстрелит.       — Ты что, нервничаешь? — бросает кто-то из гостей с интонацией, словно увидели, как тигр вышивает крестиком.       С шипением от удалённой пробки в воздухе повисает кислый след вина и моющего средства — Юнги отмечает, что в этом году баланс особенно точный. Такое вино не подводит: ни кислотой, ни сладостью, ни послевкусием. Осадочное, злое вино.       Юнги впервые за вечер обращает внимание на музыку из стереосистемы — та идёт ровно, механически, как и всегда с утра до ночи. Такой трек играл дома, но не специально — фоном. Юнги вдавливает «Жимоне» в ведро со льдом и выравнивает её, чтобы этикетка строго смотрела на гостей. Стекло напротив, на миг повернувшись боком к Юнги, отражает пацана, потерявшего мать на вокзале.       — Фамилию, кстати, уже назвали? — бросает Монстр, придавливая очки к переносице.       — Назвали. Кажется, Ким, а имени не помню. У самолёта на носу надпись ещё «Римский-Корсаков».       Юнги всё же узнаёт.       Музыка захлёбывается в пищании домофона и сирене синей мигалки с номерами «ЕКХ». Юнги чувствует сквозь обувь, как асфальт под ногами сменяет плитку, а морозный воздух бьёт ему в нос после окутывающей смеси запахов из парфюмерии, жжёного сахара и цитруса.       На улице выхлопы машин стелются под фонари, не решаясь подняться выше. Улицы, забитые строениями с заснеженными крышами, создают ощущение заключённости, словно в этом городе не осталось ни одного уголка, где Юнги смог скрыться хотя бы на минуту. Совершенно одинаковые улочки и переулки, у которых нет названий — лишь номер, заданный по неизвестному принципу. В таком городе попросту было суждено появиться улице, в одном из домов которой работает Юнги.       Здания устраиваются в призрачных рядах, словно наблюдатели, которые скрыты от посторонних глаз. Пока в облаках летают такси-самолёты, а Каннам опять перекрывают из-за прилёта кого-то, магистрали страдают от нескончаемых пробок, а под землёй туда-сюда носятся суетливые толпы, пристально палят за Юнги эти кирпичные высотки.       Люди охотно сбегают отсюда: Юнги видит это по многочисленным набитым сумкам, чемоданам, рюкзакам… Юнги представляет: все они, прохожие, желают сбежать в то пространство, где вопросы о происходящем вокруг становятся понятными, а ответы не нуждаются в доказательствах. И Юнги бы натянуто-радостно желал им хорошего пути куда-нибудь на Новую Землю либо же в Антарктиду…       И пока эти люди с таким упоением играют в нелепый ритуал побега с злосчастных улиц Сеула и сражаются друг с другом в скорости шага или количеством слов в диалоге, прислонив сотовые к ушам, Юнги недоверчиво наблюдает за ними, не следя за идущим по сигарете длинным столбом пепла.       Всё, что находится в поле зрения Юнги, — так это броуновское движение из маячащих людей на улице, моргающий старый оранжевый фонарь, море электрических ламп, выглядывающих из окон соседних домов, и цепь молочных облаков, подкрашенных в грязный серый.       Белая зажигалка лижет сигарету не с первого раза — ветер мешает. Юнги считает сигареты в пачке машинально, через секунду понимает, что счёт сбился, а сигарет больше или меньше не станет — как ни считай. Снова пытается набросать в голове решение, бросить ему курить или же купить блок — всё одинаково дорого.       Пропавший вкус сигареты становится обыденным, сколько бы ни лопалось кнопок. Юнги держит её —короткий «Кент Кристалл», чуть надломленный к фильтру — между пожелтевшими от никотина пальцами с лёгкой небрежностью, как будто это естественное продолжение его руки. Он не курит быстро или с жадностью, наоборот, погружается в свои мысли, что овладевают им полностью, прикладывая сигарету к своим губам.       Юнги не обращает особого внимания на свои движения. Они происходят непринуждённо и без размышлений: то, как он затягивается дымом или держит сигарету, вращая её между шишковатыми пальцами с затянувшимися тёмными шрамами после нередкого тушения о них бычков.       Сперва выходящий из лёгких полупрозрачный дым образует подобие неба, поддёрнутого синими облаками, и сталкивается с летучими нитями, что тянутся от сигареты прямиком с разлетающимся по ветру серым пеплом. Закручивающиеся в спирали или несложный узор голубые наконечники нитей соприкасаются, проникают друг в друга и расслаивают дым, что медленно млеет в воздухе, позже ничего после себя не оставляя.       Гости Юнги узнали раньше него — через заголовки, акции, слова «разовый инцидент». Юнги не хочет никому звонить или же вовсе слышать «соболезную», потому что уже всё сказано теми, кто выбирал между «Жимоне» и «Родригезом» так, как если бы выбирали порошок для белья. Юнги видит это как одну из самых лихих и наглых сатир в традициях Ирвина Уэшла или Мишеля Уэльбека.       Сегодня Намджун не умер, не погиб — разбился, как фраза, вырванная из статистики. Задерживается между небом и землёй, но на самом деле он только приземлился и уже дует на КПП в трубку алкотестера, ведь так? Пару листов бюрократии, писк ключей от машины, оставленной утром на парковке у аэропорта, а там уже, пока ждёт прогревание двигателя, пришлёт Юнги хотя бы точку.       Тот вообще ничего не чувствует в том виде, в каком «должен»: нет ни удара, ни крика, ни дрожащих коленей — только кривой, насильно сложенный пазл из разговора гостей. Однако Юнги кажется, будто бы он способен слышать, как сердце с хрустом выламывает из груди рёбра.       В голове вспыхивает грязная, почти животная фраза. Юнги не произносит её даже мысленно полностью.       Нечто похожее сегодняшнему дню Юнги уже видел — не иначе, как во сне. И оранжевый фонарь, раскачивающийся от мимолётного дуновения ветра, и дрожащие, окрасившиеся в красный от холода руки, и дым — точно такой же, что выходил из горящего в воздухе самолёта.       Юнги верит: ему в самом деле снилась работающая сирена сигнализации, разносящая свой рёв по всему салону, словно в старых кинолентах о Второй мировой войне. Этот ужасный вой длился около четырёх минут, а потом в небе блеснуло оторванное белоснежное крыло, наносящее удар в самое сердце Сеула, незадолго до пикирующего в ту же точку самолёта.       На месте взрыва вместо новых, едва отстроенных домов появились сплошные обломки, а на стенах незатронутых крылом зданий — чёрный налёт от копоти. От оказавшихся возле удара людей ничего не оставалось, помимо разорванных останков, нафаршированных осколками стёкол.       Неотвратимо наступившая катастрофа чувствовалась физически: всё становилось чёрным, серым, бесцветным, и только местами ещё видна какая-то смутная мозаика цветных пятен. Издалека Юнги казалось, что он шёл по снежным полям, застеленным пеплом, где чётко различались полосы разлива и острова разбитых дорог. Тело медленно скатывалось под собственным весом с разорванной обшивки фюзеляжа.       Однако, после этого ему совсем не было горестно. Он только заметил себе вскользь: «Странное ощущение. Хотя что здесь странного? Ведь это просто тело, — убеждал он себя, — то, что когда-нибудь станет кучкой костей и праха. Наверняка должно быть что-то поважнее».       Дым становится похожим на снежные волны, хаотично рассекающие автомобильные дороги, или растворяющуюся в оранжевой воде синюю краску; в конечном итоге вода приобретает цвет мягкой грязи, смешанной со снегом, — точно такая же бывает в марте.       Не успев обдумать, Юнги выдыхает излишки, а в следующий момент он уже думает о другом — и забывает об облаке, обтекающем его лёгкие.       И Юнги отчего-то даже рад очень, что на нём простая чёрная куртка, в кармане простая пачка, а в голове простые обыкновенные мысли.