Cristal Louis Roederer 2012

       Шампанское «Первго Крю», произведённое на основе классического купажа винограда сортов Шардоне и Пино Нуар в регионе Монтань де Реймс. НВ-ассамбляж отражает работу дома с резервными винами, формируя стабильный профиль вне зависимости от урожая. Характер вина строится на балансе: свежая цитрусовая кислотность, лёгкая бриошь, тонкая минеральная структура и деликатная кремовая текстура, возникающая за счёт выдержки на осадке. — вырезка из дегустационного обзора «Ревю дю Шампань Модерн», апрель 2012.       Сегодня соседи встали рано. Причём абсолютно все, кажется Намджуну, пока тот наблюдает, как улица с каждой минутой наполняется людьми. Снующие у подъезда соседи выглядят для Намджуна совершенно незнакомыми, и хотя ничего особенного в них не изменилось, замечает изменившиеся привычки, отличные от предыдущих дней.       Намджун смотрит на скользкий тротуар, за ночь покрывшийся тонким льдом, и сразу видит, где человек упадёт. Никогда он не видел соседей такими: нервными, спешащими, бегущими от чего-то неведомого. Особенно это заметно по сравнению со вчерашним днём — пятница привычно началась с полумарафонцев в лыжных очках и их собак.       Дёрганные прохожие постепенно переходят на бег, но никто не подгоняет друг друга рёвами и не просит поторопиться — они всё так же идут куда-то, никуда по большому счёту не опаздывая. Создаётся такое ощущение, что каждый человек испытывает не только страх опоздать, но и что-то совсем нечеловеческое, связанное с тщетностью своих усилий, что вызывает спешку. Они движутся мимо, всё ускоряясь, и исчезают из виду за мгновение, не дав взгляду зацепиться.       Впрочем, Намджун и не подозревал, что у него, оказывается, так много соседей.       Люди, в сущности, ничем не отличаются от движущихся трупов, настолько загримированных под живых, что даже не в состоянии отличить друг от друга. В какой-то момент они могут встать посреди улицы, переминаясь с ноги на ногу, и начать суетливо оглядываться. И, например, если раньше они говорили об одном и том же, то теперь ведут диалоги с каким-то мрачным подтекстом.       Как бы Намджун ни пытался поймать знакомые слова, ему это не удаётся: словно люди, наполнившие улицу, разговаривают на языке совершенно другой планеты, находящейся за миллионы световых лет от Земли. Та кажется ему слишком тесной.       Вокруг не слышно привычного детского смеха или лая соседских собак, лишь неразборчивый лепет и редкие автомобильные сигналы, и ни одной машины со включённой сиреной.       Где-то внизу Сеул в снегу — серый, простуженный, с дымом угольных складов. Раздаётся тихое шуршание шин по асфальту, цоканье шагов и несмолкающий гул магистрали, где несутся грузовики, которые временами которые иногда издают какой-то недобрый треск, будто гигантский айсберг начинает раскалываться, попав в тёплые воды.       «Что же они там перевозят?» — думает Намджун.       В полупустой комнате, залитой рассветным жёлтым светом, что нарисовал на полу кривоватый квадрат, Намджун поворачивает голову к настенным часам и долго смотрит, как секундная стрелка отсчитывает каждое деление. Она — с маленьким самолётом на конце — медленно проходит отметку по надписи «Боинг». Эта стрелка движется очень медленно и всё-таки неумолимо, и с каждым мгновением, отсчитанным ею, рядом вздымается грудь Юнги на постели.       Квартира ещё держит тёплый полумрак. Длинные беспорядочные тени ложатся на пол, разрезая пространство на полосы. Лампа возле постели даёт вовсе не свет — контур, мягко подсвечивающий пудровую кожу Юнги. Намджун видит утратившие прежний объём некрашеные волосы Юнги на подушке, красиво спутанные между собой и создающие на лице ещё более глубокую тень.       Этот изгиб шеи и спины Намджун запомнил бы даже без памяти, рядом с которым пустота комнаты — ещё один цвет стен. Юнги спит, сбившись к краю, как незакреплённый к центру груз, и подтягивает коленом собранную в складки ткань под собой.       Как всегда, Намджун смотрит на него с беглым недовольством, как смотрят на собаку, уснувшую на полу при открытом окне. Словно сейчас же на месте тёмного белья останется после Юнги только белое мыльное пятно и запах кожи того в воздухе.       Плечи рубашки, ещё не нагретой после холодной ночи, расправляются сами. В свете лампы — короткий блеск четырёх золотистых галунов на рукавах тёмно-синего пиджака, кажущегося почти чёрным в полумраке. Намджун на автоматизме убирает с погонов мелкую крошку и пыль, едва успевшую осесть, и возвращает в исходное положение знаки отличия.       Каждая пуговица пиджака входит в петлю с тихим шуршанием. Пальцы перебирают их так же, как когда-то тумблеры: включено, проверено, подтверждено. В следующее же мгновение Намджун дважды стучит по стеклу часов «Гласхютте» с прямоугольным золотистым циферблатом на коричневом кожаном ремне. Наверное, Намджун не знает, как было бы лучше: перезаводить каждое утро механизм или наблюдать, как кварцевая стрелка спотыкается на секунде, пока лёгкий толчок не вернёт её в ход.              Намджун мимолётно обращает внимание на кухню. На случайно оставленную тысячу вон и конверт досудебного письма на столе, плотно задвинутом к стене. Один стул приставлен аккуратно, второй — под углом, будто его только что отодвинули и ещё не вернули на место. Ночью Юнги пил из той же кружки, что и в их первой квартире. Намджун смотрит в окно и, действительно, небо синее, ахуительно.       Вместе с упавшими на пол ключами щёлкает свет в коридоре — он исходит отовсюду и ниоткуда одновременно. На вешалке всегда висели две куртки. Одна — чёрная кожа, красиво стареющая, всегда аккуратно застёгнутая. Вторая — помятая, повешенная кое-как, со спутанными белыми наушниками в кармане. Обувь стоит несимметрично: Намджун ставит ботинки ровно носом к стене, Юнги же оставляет кроссовки как попало — так, чтобы трудно было открыть дверь, не разбросав их по коридору ещё больше.       Юнги появляется в проёме двери и, опираясь плечом, смотрит, как одевается Намджун. Простые серые спортивные штаны, растянутые в коленях, — такие можно встретить повсеместно, — скатились одной стороной до бедра, касаясь пола. Серебряный тонкий браслет съехал до самого предплечья, после чего оставил на руке красный след с заметным отпечатком от застёжки — Намджун даже видит, как отпечаталась зеркально отражённая «С».       Юнги держит ладонь у лица, слегка надавливая, и натягивает кожу вбок так, что между пальцами зажимается небольшая складка щеки. Другую руку он кладёт вдоль тела и прикрывает вставший сосок — неидеально круглый, маленький, коричневый. На плече — бежевый обезболивающий пластырь, сложенный пополам. На животе у Юнги заметна недавно появившаяся родинка.       Со странным, почти болезненным чувством Намджун всматривается в это бледное, худое и неправильно угловатое лицо, руки пианиста, даже там, где он — убийца. В эти кроткие карие глаза с суровым чувством нечто барочного и одновременно тревожного, в едва дрожащее от декабрьского холода тело. Намджун уже знает это лицо наизусть — не как образ, а последовательность микродвижений, повторяющаяся годами.       Вместе с этим чувством приходит ощущение настоящей дыры в груди, размером с калибр 7,62.       — Иди спать.       Ключи падают в карман куртки «Альфа Индастриз» с перевёрнутым по неизвестной причине патчем. Намджун зажимает под мышкой фуражку с плетёным шнуром и вышивкой дубовых листьев над гладким козырьком; эмблема «Аэрофлота» повторяет рисунок на груди пиджака.       — Щас, — ломано шипит Юнги и тут же прочищает горло с хриплым кашлем. Намджун замечает, как дёргано двигается его грудь и перекатывается кадык.       Между ними было три шага — целая пропасть и одновременно ничто. Эта дистанция существует только для слов — тело её не признаёт. И всё равно ни один из них не сделает лишнего шага, потому что они уже проходили их тысячи раз.       Юнги нарочно смотрит на него тем взглядом, каким смотрят только на любимых или бомбы с тикающим таймером. Намджун сталкивается с глазами Юнги — глубокими, ещё не отошедшими после короткого сна, и не похожими ни на чьи в этой маленькой стране. Но в первую очередь, отмечает Намджун, с этими глазами Юнги — жёсткий равный соперник, которого хочется не подчинить или уничтожить, а заслужить.       Юнги точно не «десятка». Одновременно он — плавный взлёт, информатор во «Внуково», рёв движков «Дженерал Электрик ДЖЭ90» и ночной полёт в Тунис. Это в его манере — быть в то же время изумительным козлом, горящим ублюдком, обворожительным бонвиваном, адептом пост-гопничества и отвратительным товарищем.       Тут же приходит чувство пробуждения от глубокого долгого сна, после которого мобилизуются все органы чувств даже в тех местах, которые для этих чувств не предназначены.       Как снова впервые увидеть незнакомца, цепляясь, в первую очередь, за явные несовершенства, превращающиеся позже в те очаровательные и цепляющие черты, к которым возвращаешься не потому, что красиво — а потому, что без них уже не собираешься в целое. Это смотреть на человека и хотеть его сожрать, растерзать, вцепиться в горло и переломать зубами кости.       — Сегодня «Барса» с «Баварией» играет.       Цвет голоса Юнги — это самое прекрасное сочетание тёмных оттенков, которое Намджун когда-либо мог себе представить. Этот голос кажется слоем краски, наложенным поверх другого слоя, и ещё одного, и ещё, как у Рембрандта: сначала тьма, потом полутень, и только потом — голос.       Юнги возвращает ему цвета, в которых он давно не видит смысла. Внутри Намджуна это чувство звучит инфранизкими частотами, которые невозможно слышать, но их можно всем телом почувствовать. Они как вибрация самолёта перед взлётом — гул, проходящий через рёбра, разламывающий шею и грудь напополам, оставляющий такой трепет, что невозможно понять, — это страх, мандраж или вовсе любовь?       «Любить». Намджун ощущает убийственный холод, будто сотни лет он провёл в ледниках, замёрз до костей и впервые увидел огонь — однако, его никогда не будет достаточно, чтобы согреть онемевшие, твёрдые белые руки.       — Сегодня не вернусь, — повторяет Намджун абсолютно безразличным к ответу голосом ту же фразу, что произносил в понедельник, неделю назад, месяц назад, в августе, пять лет назад. — Смотри без меня.       — Я же просил тебя ещё в ноябре взять выходной.       Намджун надевает солнцезащитные очки с металлическими украшениями на ножках, скрывая покрасневшие глаза. Юнги видит его «Бомбардиром КЬЮ400», надевший новые стёкла, закатанные в тонировочную плёнку, и чёрную маску. Они садятся на лицо так же точно, как шасси касаются посадочной полосы, и кажется, даже взгляд Намджуна проходит предполётную проверку.       Юнги медленно спускает ладонь с лица к шее и тянет кожу — под пальцами за движением следует линия залома. Эта же рука вдруг оказывается обхватывающей галстук, выбившийся из-под пиджака, и тянет к себе чуть сильнее, чем нужно. Юнги проталкивает галстук внутрь и, не гладя, приподнимает узел к воротнику рубашки Намджуна. Он тянется, как к огню — зная, что обожжёт, с той жадной ненавистью, которая отличает воюющих от живых.       Юнги задирает голову, смотрит на губы и оставляет на щеке сухое касание поцелуем, лишь немного поддёрнутым теплом слизистой. Руки на спине, шее и в волосах Намджуна оказываются везде сразу.       Юнги делает это совершенно обыденно, и будь даже на плечах Намджуна спортивная куртка, а вместо дежурной полуулыбки — желание поскорее уйти, улететь или уехать, вряд ли передумал его целовать. Сейчас они жмутся друг к другу, как дети, испугавшиеся грома, мечутся в осознании, которое дробит и преграждает путь словам. Болезненно громкая тишина, как перед свалкой намотанных друг на друга двух самолётов.       Вместе они как два конца провода, между которыми всё время летит ток.       — Юнги, а что я мог сделать, если людей нет?       — Конечно, людей нет.       — Не начинай.       — Я не начинаю! Намджун, я просил тебя взять выходной, ты меня не услышал. Я хочу, чтобы ты, блять, хоть раз провёл время со мной! Не между рейсами, не «перед вылетом», а нормально, как человек!       После слов Юнги в коридоре на секунду становится слишком тихо, как будто звук просто не успел догнать смысл сказанного. Намджун не отвечает сразу — взгляд уходит в сторону, туда, где привычные вещи выглядят внезапно чужими, слишком чёткими, слишком неподходящими к тому, что только что прозвучало. Как, например, на циферблат. Часовая стрелка только что отщелкнула «восемь».       — Я провожу, — не повышая голос, отвечает Намджун.       Юнги ловит, как кажется, не имеющее значения движение. Этот короткий, почти автоматический уход взгляда вниз. Намджун ничего не делает явно, не поворачивается, не выдаёт себя жестом — только чуть наклоняет голову, и секунда, которую он потратил, оказывается громче всего остального.       — Нет, ты не проводишь! Ты всегда где-то в следующем дне, в следующем городе, в следующем рейсе! С тобой невозможно… просто жить!       — Ты знал, с кем начинал отношения.       — Да? И что теперь? Мне молчать и терпеть?       — Это значит, что это не изменится.       — То есть ты даже не пытаешься.       Юнги мягкий и опасный, уязвимый и жёсткий одновременно — без переходов и логики смены. В нём нет контраста, который можно было бы разобрать — есть только непрогнозируемая, плохо читаемая игра. Он может звучать почти спокойно и при этом давить или же кричать и оставаться при этом совершенно безразличным. Уязвимость не делает его ближе — она делает его более непредсказуемым.       — Я не второй пилот, я не могу просто взять и не поднять борт. Как давно ты видел меня в засаде? Людей нет!       — Это не ответ! Ты приходишь, когда тебе удобно, уходишь, когда тебе удобно, и называешь это «отношениями»?! — Юнги делает шаг вперёд, будто иначе он просто не может стоять на месте.       — А ты что предлагаешь? Чтобы я бросил работу?       — Я предлагаю, чтобы ты перестал делать вид, что тебе нормально!              — Мне нормально.       — Нормально… Тебе нормально приходить и уходить, как будто это место, чтобы переночевать! — Юнги обводит рукой коридор, как если бы обвёл полностью квартиру. — Тебя нигде нет целиком! Небо — когда нужно, я — когда нужно, — повторяет он дрогнувшим голосом.       — Потому что если я «буду целиком», я теряю всё остальное!       — А я, по-твоему, не «всё остальное»?! Я где в этом всём, блять?       Намджун не отвечает сразу — не из равнодушия, а из слишком точного понимания того, о чём сейчас речь. Любое слово в этот момент будет звучать как оправдание, а любое оправдание — как ещё один последующий крик.       — Ты — часть моей жизни.       — Часть, — ни на секунду не задумываясь, вторит Юнги. — Пиздец…       В какой-то момент очки становятся не аксессуаром, а барьером, как глушитель, надетый на автомат. «Ты даже не смотришь на меня нормально» — выражает взгляд Юнги, будто дело не в зрении, а в том, что между ними внезапно стало слишком много защиты.       — Знаешь, что самое ахуенное? Я под тебя подстраиваюсь. Жду, когда ты вернёшься. А ты даже не считаешь это чем-то значимым!       — Я считаю.       — Нет! Ты считаешь это частью!       — Это и есть часть.       — А я не хочу быть частью! Либо я есть, либо меня нет.       — Юнги!       — Всё! Иди уже!              Намджун подходит к двери и останавливается, как рейс, который ещё не объявили отменённым, но уже никто не ждёт вовремя. Юнги в это время уходит на кухню и облокачивается на подоконник спиной к нему, и один его вид чувствуется как холодный ветер, будто расстроенная скрипка — неверное касание, и струны разорвутся в клочья, взмыв в воздух. Но всё же он не перестаёт казаться разряженным пистолетом с ещё одним патроном в рукаве.       — Юнги.       Но Юнги не оборачивается.       При коротком прокруте стартера загорается приборная панель, и в обрамлённом цветом шампань одометре взмывает стрелка оборотов, сразу же падая на показатель ненамного выше тысячи. Одновременно гаснет множество ошибок вместе с лампой низкого уровня топлива, оставляя после себя жёлтый треугольник, вокруг которого заключили стрелку против часовой.       В бежевый салон падают солнечные лучи и подчёркивают весь блеск кожаных сидений, мерцание золотистого цвета спидометра с изображением песчаной дороги, уходящей вдаль, осевшую на плёнку экрана мультимедиа пыль и установленный между воздуходувами квадратный белый циферблат.       «Бу-бу-бу», — вторит Намджун звуку прогревающего двигателя «Мерседеса».       Он выходит из салона, оставив на спинке кресла висеть куртку, пропускает ногу в арку и продавливает зимнюю восемнадцатую резину «Бриджстоун». Всматривается прямиком в тормозную колодку в прорезях чёрного диска с множеством лучей, к центру которых насаждён аккуратно прорисованный колпак с логотипом марки. Неумолимо контрастирует со светлым салоном недавно поклеенная матовая плёнка, чей цвет находится на границе между чёрным, серым, коричневым и «мокко».       Абсолютный гений инженерии с его проведёнными вдоль дверей косыми линиями заканчивается приподнятым задним бампером с вытянутыми ромбовидными стоп-сигналами, лежащими на боку, и стеклом багажника, уходящим в крышу. Особенно эта модель выделяется посреди привычного местного автопроизводства — кажется, машина прибыла из далёкого будущего или вовсе зарубежного фильма о «сверхмашинах». Однако, самое надёжное — мотор, всё остальное — обвес.       Щёлкает коробка переключения передач. С тихим шуршанием шин по заснеженному асфальту «Мерседес» выезжает из двора в сторону выезда из города с его характерными шоссе, протянутыми на десятки километров до пригородов, вечным строительством высотных многоквартирных зданий, чья архитектура поначалу может казаться дикой, опасной и нелогичной.       В самом деле, Намджун впервые видит, чтобы первый этаж укладывали бетонным «зигзагом» на месте будущих стен, на чём стоит дальнейшая прямая конструкция. Не иначе как самодельное оружие из велосипеда.       Дело вовсе не в страдающих от пробок трёх кольцах, снующих суетливых толпах под и над землёй, где порой в вагонах метро может не оказаться местных, занятых местах на парковках и нашествии приезжих. Круглогодичный запах жжёной резины, болящие глаза от «Визина», часто не пашущая тела половина, а будни всё идут мимо.       В их современном мире в аптеке можно купить то, от чего вообще хуй закроешь веки, усыхают реки, а на каждом углу — легальный рекет. Действительно, порой проще затеряться в сложном переплетении сотен перекрёстков, в лабиринтах, полных аварий, холода, поражающего датчики блока АБС, и отвратительного смрада, с утра до ночи стоящего над городом. В частности, на его окраинах, где стелется настолько уже знакомая улица, что Намджуну кажется, он смог бы проехать её с закрытыми глазами.       И всё же он каждый раз мысленно оставляет место справа — как будто там кто-то сидит, раздвинув кресло в максимальные положения, и недовольно комментирует дорогу. Даже если машины перестанут существовать.       Прогноз по погоде на сегодняшний день: +4000 градусов по Цельсию. В каждом рекламном щите висит изображение разреза яблока. Намджун приглядывается — схема ядерного взрыва.       В сущности, Намджун мог быть подготовлен к началу конца. Неважно, наберёт он ящик автоматов «Калашников» и запрётся в квартире, ожидая, как кровавые лохмотья выживших начнут ломиться внутрь, или с запасом йода найдёт убежище в ветках метро, забитых сгнившими досками.       В течение подобной жизни в подземке существовали бы только по-настоящему страшные её дни; и неважно, летели новые сверкающие в раскалённом воздухе боеголовки или шёл бой за вырытый ударами уран, на платформах и рельсах словно сохранился отпечаток зариновых атак, подрыв самодельных снарядов и тяжёлый, ни с чем не перепутанный запах крови и туго перевязанных пожелтевших бинтов.       Юнги бы не спрашивал, что там наверху. Он вообще не задавал вопросов, которые можно занести в протокол. Он стоял, прислонившись к холодной бетонной стене, и тёр пальцем край облупившейся краски до серой пыли под ногтем.       «Холодно?» — спрашивал бы Намджун, хотя в тоннеле одинаково холодно всем.       «Тут хотя бы понятно, откуда дует».       И этого Намджуну хватило, чтобы понять: наверху ещё хуже.       Однажды, в один из таких дней, когда уже станет невыносимо слушать детский плач и крутящийся в рулетке «Макаров» по разрушенной, поросшей мхом плитке, Намджун сможет выйти на поверхность с импровизированным разведывательным отрядом. Заставляя себя ползти вверх по устрашающе скрипящему эскалатору с обваливающимися ступенями, они представляли себя в защитных костюмах, с радиометрами и здоровенными ручными пулемётами наперевес — как и положено настоящему сталкеру. Но не было у них ни радиометров, ни защиты, а вместо грозных армейских пулемётов — древняя двустволка, которая, может, и не стреляла вовсе.       Намджун ловил себя на том, что всё время считал не людей вокруг, а одного отсутствующего. Сбивался, пересчитывал. Снова не сходилось.       Ни он, ни эти парни не будут знать, как давно ядерная боеголовка ударила в сердце их умершего города и оставила радиоактивный след в воздухе, сколько погибло, убито или вовсе потеряно под завалами обрушенных зданий людей. Оранжевые шары самописцев отсутствовали, сколько ни ищи по окаменелой земле, и реконструкция стала невозможна.       От шести миллиардов человек, которые жили раньше на Земле, остался только пепел. Как при 11 сентября были утеряны скульптуры Родена, картины Миро, 40 негативов из личного архива Кеннеди. Они лежали, хрустели под ногами, притворялись песком и глиной, снегом и грязью. Намджун непременно увидит загоревшееся в оранжевом цвете небо, играющие на стёклах противогаза лучи солнца и полное «ничто» на месте когда-то оживлённых, усыпанных снегом уличек.       Позже разведывательный отряд упустит из виду Намджуна, наверняка, потянувшегося обратно к подорванной квартире со стенами подъезда заплесневелого серого цвета, и посчитает без вести пропавшим. И на месте, где больше нет ни исцарапанного ногтем противогаза, ни заточки из стекла, уже будет делить место с Юнги новорождённый ребёнок несчастной женщины, которой посчастливилось сбежать в тоннель.       И вправду, что он может дать выжившим?       Ничего не будут стоить сапфиры и алмазы, не будут нужны нефть и газ, нечем будет платить спецназу, насекомые все умрут сразу. Рапорты и накладные — туда же, и кому будет интересно писать новую историю мира по справкам, как «Эмирейтс» сел плохо? Будет еда в таблетках, и люди не будут помнить о предках.       Всем этим людям, чудом сумевшим пробраться в тоннели первыми, нужны мясо, вода и лекарства, а главное — выжить, чтобы выжили их дети. Если они смогут выйти на поверхность и построить эту землю заново, они сами создадут новые законы, выпустят новых блюстителей, создадут двигатели, намного мощнее «Конкорда». И будет настоящий «андерграунд», но пока «киндерграунд» играет в футбол обломками рельс, и им всё равно, что когда-то над ними существовало небо.       «Я сам себе и небо, и луна, голая, довольная луна, долгая дорога да и то — не моя… Меня держала за ноги земля, голая, тяжёлая земля, медленно любила, пережёвывая…»       Намджун на секунду не выключает музыку.       Как будто ждёт, что поверх прозвучит другой голос — раздражённый, который скажет что-нибудь простое, вроде «выключи уже эту хуйню». Однако этого не происходит.       Намджун вытаскивает флешку — та падает в подстаканник.