Туз пик

Год в неволе отчеканил новый распорядок. Утро начиналось не с рассветными лучами солнца, а со звука глухой возни у печки, позвякивания котелка, тяжелого сопения Фенрира, обнюхивавшего воздух. Потом голос Алрика, хриплый от сна: — Скверноносец, воды. Элиас вставал, брал ведро и шел к колодцу во дворе. Отросшие волосы с грязным медным отливом ниспадали на плечи, закрывали лицо, стоило ему наклониться. Псы, если не уходили с Алриком, следили за ним — один у порога, второй в тени дома. Он чувствовал каждую пару глаз на своей спине уже как привычный фоновый шум вроде пения птиц. Эйдан появлялся раз в несколько дней. Он никогда не смотрел на Элиаса прямо, но замечал все: дрова, которые тот недоколол, пыль на полке с инструментами. — Хозяин сказал тебе, блюди чистоту, — бросал он, разглядывая наконечник болта. — А то опять забыл? Они почти не говорили. Их общение сводилось к коротким, деловым репликам в присутствии Алрика или к молчаливому игнорированию друг друга в его отсутствие. Эйдан не питал к Элиасу ненависти, как Алрик, он видел в нем сложный, опасный механизм, за которым нужно следить. Иногда, очень редко, когда Алрик был особенно мрачен, в глазах Эйдана мелькало что-то вроде мимолетного понимания — он тоже был в этой системе, хоть и на другом уровне. Но это не делало его союзником. Это делало его еще одной стеной тюрьмы. Болезнь подкралась незаметно — сначала просто першило в горле, а потом заломило суставы. Элиас, мывший пол, споткнулся о собственные ноги и уронил ведро. Мутная, грязная вода разлилась по каменистому полу. — Криворукий, — рявкнул Алрик, не отрываясь от заточки кинжала. — Убери всё быстро! Но «быстро» не получалось. Мир плыл перед глазами. К вечеру огонь охватил его изнутри и он свалился на матрас, свернувшись калачиком, трясясь в ознобе. Жар сжигал мысли, оставляя только животный страх: Умираю. Здесь… в этой конуре. Алрик, собиравшийся на игру — важную, с крупным поставщиком оружия из соседнего герцогства, — заметил его состояние только когда Элиас не отозвался на оклик. — Вставай. Нужно, чтобы контракт подписали на наших условиях. Элиас попытался подняться, оперся на локоть, и его вырвало прямо на одеяло. Желтая, водянистая масса пропитал ткань. Алрик замер. На его лице сначала отразилось брезгливое отвращение, потом стремительно нарастающее раздражение. — Черт… Черт бы тебя побрал! — Он с силой пнул ножку стула. — Вставай, я сказал! Притворяться вздумал? Он шагнул к матрасу, грубо схватил Элиаса за плечо. Кожа под его пальцами горела. Алрик отдернул руку, будто обжегся. — Горячий, как печь, — пробормотал он, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а паника иного рода — паника командира, чье тайное оружие дало осечку в решающий момент. — Эйдан! Эйдан, ждавший их у двери, вошел. — Эта тварь больна. Эйдан от новости ничуть не изменился в лице, лишь слегка сузил глаза, анализируя информацию, как солдат оценивает повреждение оружия. Его взгляд скользнул с побагровевшего от ярости лица Алрика на сжавшуюся в лихорадочном комке фигуру на матрасе. Наклонился, приложил тыльную сторону ладони ко лбу Элиаса, потом осмотрел его глаза, открывая каждый широко, и резюмировал: — Лихорадка… городская горячка. Не заразная для нас, но его может скрутить на неделю. — Неделю?! — голос Алрика взвизгнул. — Сегодня игра! Контракт! Я все просчитал, все подготовил! Он метнулся по комнате, как волк в клетке. — Не может он болеть! Заставь его встать! Окати холодной водой, я не знаю! — Он умрет, если не лечить, — невозмутимо констатировал Эйдан. — Придётся искать и обучать нового… да и инквизиторы могут задать вопросы, если во дворе начнут копать свежую могилу. Алрик стиснул кулаки, костяшки побелели. Он подошел к столу, налил себе вина, выпил залпом. Дышал тяжело и неровно. — Ладно. Делай, что можешь. Травы какие-нибудь, холодные компрессы. Я поеду один. В его последних словах прозвучало непрочное, хрупкое: я справлюсь. — Без него? — переспросил Эйдан, и в его ровном, безэмоциональном голосе прозвучало не сомнение, а уточнение тактической ситуации. — Без него! — рявкнул Алрик, уже натягивая плащ. — Я не буду отменять дела из-за насморка прислуги. Держи его здесь и смотри в оба. — Слушаюсь, — кивнул Эйдан. Он наблюдал, как Алрик, напоследок бросивший ядовитый взгляд в сторону Элиаса, выходит за дверь. Слышал его резкие, злые шаги, стихающие за дверью. Только тогда Эйдан позволил себе легкий, почти невесомый вздох, полный усталого предвидения. Он знал, чем закончится эта игра. Алрик без своего «секретного оружия» был подобен соколу с подрезанными крыльями — грозен видом, но удар его терял и точность, и силу. И Эйдан, как преданный оруженосец, уже мысленно готовился к последствиям — к мрачной ярости, к пьяному саморазрушению, к необходимости убирать осколки разбитого самолюбия хозяина. Но сначала нужно было починить «инструмент»… ценный, хрупкий и сейчас вышедший из строя донельзя невовремя. Эйдан повернулся к Элиасу и приблизился к нему. Его движения были выверенными, неторопливыми. Эйдан присел на корточки, больше не касаясь больного. Взглядом отметил покрасневшие веки, сухие потрескавшиеся губы, неестественный румянец на щеках, мелкую дрожь в конечностях даже в беспамятстве. Прислушался к дыханию — хриплое, со свистом на вдохе. Горячка. Возможно, воспаление легких на подходе. Это создавало осложнения. Эйдан встал и принялся за дело. Сходил во двор, набрал свежей, ледяной воды в чистое (относительно) ведро. В доме был припрятан холщовый мешочек с травами — раны, лихорадки, расстройства желудка случались редко, но метко в их ремесле. Он достал горсть сушеной ромашки, кору ивы (дешевый заменитель импортной хинной коры), щепотку чабреца. Бросил в котелок и поставил на печь. Пока отвар закипал, он вернулся к Элиасу. — Двигайся, — сказал он тихо, но твердо, беря Элиаса за плечи. Тот безвольно застонал. Эйдан, без особой нежности, но и без жестокости, стянул с него пропотевшую, вонючую рубаху, и выбросил ее в угол. Принес тряпку, окунул в ледяную воду, отжал и начал обтирать горячее тело методично, как чистят лошадь после пробега. Элиас вздрагивал и хрипел от прикосновения холода, но Эйдан не останавливался. Сбить жар сейчас было первоочередной задачей. Потом он взял менее грязный лоскут из своей запаски, смочил в холодной воде, отжал и положил Элиасу на лоб, заменяя им вонючий компресс, который уже нагрелся. К этому времени отвар на печи зашипел. Эйдан снял его, дал немного остыть, процедил через грубую ткань в глиняную кружку. Подошел к Элиасу, приподнял ему голову. — Пей, — голос не допускал возражений. Элиас, полубессознательный, скривился, отворачиваясь от горького запаха. Эйдан не стал долго уговаривать — просто зажал ему нос, дождался, когда тот откроет рот, чтобы вдохнуть, и влил отвар. Элиас захлебнулся, закашлялся, но большую часть глотка все же осилил. Эйдан вытер ему подбородок и положил голову обратно. Затем он взял старое, но чистое одеяло (свое, запасное, на те случаи, когда Алрик уезжал и приходилось оставаться присматривать за домом) и укрыл Элиаса, оставив доступ воздуху. Убрав за собой, он сел на свой обычный табурет у двери, взял в руки точильный брусок и начал методично точить один из своих кинжалов. Скрип камня по стали стал единственным звуком в комнате, помимо тяжелого дыхания больного и тихого потрескивания углей в печи. Взгляд его был рассеянным, но ум работал. Он думал не о страданиях Элиаса, а о последствиях… всего этого. Алрик проиграет. Вернется злой и, возможно, пьяный. Нужно будет следить, чтобы не убил скверноносца в ярости… нужно будет убрать битое, если что… нужно будет… Его мысли были холодным, безличным планированием уборки после катастрофы. Иногда он бросал взгляд на Элиаса, проверяя, не стало ли хуже. Он видел, как тот мечется, бормочет что-то несвязное о костях, картах, инквизиторах. Эйдан даже ухом не повел, бред больного его не интересовал. Интересовал только результат: температура должна упасть. Скрип точильного камня был единственной устойчивой точкой в мире, который начал медленно, но верно сходить с ума. После того как отвар подействовал и Элиас погрузился в беспокойный, но более глубокий сон, Эйдан позволил себе расслабиться. Расслабление длилось недолго. Сначала это была мелочь: на краю стола, где лежали грязные кружки, одна из них — треснутая, без ручки — едва заметно дрогнула и сдвинулась на пару дюймов с тихим звуком. Эйдан замер, камень застыл на лезвии, прислушиваясь. Его глаза, обычно неподвижные, сузились. Он бросил взгляд на Фенрира и Герду. Они лежали у порога, но внезапно встрепенулись и подняли головы, направив горящие сосредоточением глаза в угол комнаты, к матрасу. Фенрир тихо, почти неслышно заворчал глубоко в глотке. Бред и ослабленный контроль, отметил Эйдан с холодной ясностью. Браслет держит, но не глушит на все сто. И тогда мир в комнате дрогнул. Стопка грязных игральных карт, валявшаяся на краю стола со вчерашней тренировки, вдруг взметнулась в воздух с тихим, шелестящим звуком, будто их перетасовала невидимая рука. Они зависли на секунду, образуя хаотичный веер, а потом начали медленно вращаться по комнате. Туз пик проплыл в двух футах от лица Эйдана. Король червей запорхал к потолку, коснулся закопченной балки и бесшумно упал вниз, планируя, как осенний лист. Герда встала. Ее тело напряглось, шерсть на загривке встала дыбом. Она смотрела на эти пляшущие в воздухе прямоугольники, ее нос вздрагивал, улавливая тот самый запах — озон, горелая кость, сладковатую горечь распадающейся магии., Умные глаза Фенрира следили за картами, но он остался лежать. Будучи более опытным, он понимал, что это не атака, а, скорее… утечка. Эйдан медленно положил точильный камень и кинжал на пол, наблюдая уникальную картину. Он видел работу мага вблизи, видел ее последствия, но никогда не видел самого процесса в таком сыром, неконтролируемом виде, лихорадку души, просачивающуюся наружу. А потом Элиас заговорил, и голос его был тихим, сбивчивым, почти что детским. — Мама… не надо… спрячь…они идут… по снегу… чувствуешь запах железа?.. — Элиас зашевелился, его пальцы вцепились в одеяло. — Спрячь…свою силу… я буду тихим… мама, они заметят… В воздухе запахло резким, колючим холодом зимнего леса и страха. Над матрасом замерцали слабые, дрожащие искры, похожие на бледное северное сияние. Они выстраивались в призрачные очертания — может, деревья, может, силуэты людей с факелами. Фенрир наконец встал и подошел поближе, сел на задние лапы, уставился на эти видения, склонив голову набок. — Не гори… мама, не гори… я потушу огонь… — всхлипнул Элиас, и по его горящим щекам покатилась слеза. В тот же миг в углу комнаты, у сложенных дров, с легким треском вспыхнуло маленькое, яркое, совершенно реальное пламя. Оно горело секунду — чистое, жаркое, голубое в центре — и погасло, оставив в воздухе запах гари и в памяти Эйдана леденящий душу образ: он может вызывать огонь даже в бреду, даже с браслетом. Это перешло все границы. Эйдан встал. Риск возгорания, риск выброса энергии, который могли засечь с улицы — это было смертельно опасно. Он подошел к матрасу. Карты, летавшие по комнате, вдруг потеряли энергию и попадали на пол, как подстреленные птицы. Холод и образы рассеялись, остался только бредящий человек и два пса, внимательно наблюдающие за происходящим. Эйдан наклонился и, впервые за весь год, обратился к нему не как к «скверноносцу» или «инструменту», или «эй, ты», а по имени. Тихо, но четко, пробиваясь сквозь бред: — Элиас, успокойся. Ты в безопасности. Никто не идет. Элиас болезненно всхлипнул, его веки затрепетали. — Инквизиторы… — прошептал он, голосом, полным недоумения и боли. — Они сожгли амбар… а я… я спрятался в колодце… вода была ледяная… — Их здесь нет, — сказал Эйдан, и его голос, лишенный привычной металлической твердости, звучал просто устало. — Это бред, лихорадка. Ты болен. Дыши… вот так. Он снова смочил тряпку в ледяной воде (она уже нагрелась от его тела) и положил Элиасу на лоб. Тот вздрогнул, но не сопротивлялся. Его дыхание постепенно стало ровнее. Эйдан отступил и сел обратно на табурет, опустив взгляд на свои руки. Он только что стал свидетелем призраков прошлого. Сейчас он увидел магию не как абстрактную «скверну», а как боль, ищущую выход через летающие карты и голубой огонь. Он всегда считал магов угрозой. Нестабильными, опасными, как неправильно скроенная граната, и сегодняшнее представление лишь подтвердило эту нестабильность. Но оно добавило и новый оттенок: эта сила была сшита с душой так тесно, что даже болезнь, даже беспамятство выворачивало ее наружу вместе с самым сокровенным страхом, ледяным ужасом детской памяти. Фенрир, успокоившись, снова улегся, положив морду на лапы. Его взгляд оставался на Элиасе. Герда обошла комнату, обнюхала упавшие карты, фыркнула и вернулась на пост. Эйдан поднял точильный камень и просто держал его в руке, холодный и тяжелый. В его голове крутились мысли о хрупкости инструментов, о том, как легко сломать то, что не до конца понимаешь, и о том, что иногда, чтобы инструмент работал, его нужно не только контролировать, но и… в каком-то извращенном смысле, понимать. Хотя бы для того, чтобы предсказать, когда и как он сломается. Он бросил взгляд на бледное, осунувшееся лицо Элиаса. Теперь он видел уязвимость, а не просто скверну. И это знание было опаснее, чем любое проявление силы, потому что оно заставляло задуматься. А в их ремесле думать — значило сомневаться, сомневаться — значило слабеть. Он резко встряхнул головой, отгоняя эти ненужные мысли. Его задача проста: поддерживать функциональность. Все остальное — не его дело. Он снова принялся точить клинок, но теперь скрип камня звучал резче, почти сердито, заглушая тихие, редкие всхлипывания спящего и мерный звук капающей с тряпки на пол воды.