Туз пик

Его новым миром стал прогнивший скелет. Корпус старого торгового брига, выброшенного штормом на отмель в полумиле от дальнего пирса, стал скорлупой, крепостью и могилой одновременно. Он втиснулся в самую дальнюю, вонючую каюту, где пахло столетиями пропитавшего дерево рыбьего жира и гнилью. Дверь не закрывалась, и он подпёр её более-менее целой длинной доской — не так надёжно, как засов, но он услышит, если кто-то захочет зайти. Сквозь трещину в борту просачивался тусклый свет и доносились крики чаек — единственная связь с внешним миром, который был для него теперь сплошной засадой. Элиас не мог спать. Он сидел на скрипучих досках, обхватив колени, и дрожал. Не от холода — хотя ночи были пронизывающими. Он дрожал изнутри, как будто в его костях бился огромный, испуганный зверь. Он слышал голоса — сувенир за год ада, за то… происшествие на заставе, от которого он бежал как можно дальше, пока не достиг нейтральных земель. Голоса звучали у него в голове чётко, как будто их хозяева сидели рядом, на корточках, и шептали прямо в ухо. «Ну что, скверноносец? Устроился? Сгниёшь тут, как падаль. Так тебе и надо» — шипел Алрик. Его голос был хриплым от ярости и — Элиасу чудилось — от той самой, физической боли, которую он ему причинил. «Ты думаешь, ты сбежал? Ты просто отполз умирать подальше. Слабак». «Береговая линия… хм. Прилив скрывает следы у воды. Логичное укрытие. Правда, нужно проверить все выброшенные суда в радиусе пяти миль» — это был Эйдан. Безэмоциональный, методичный, как будто читал отчёт. Каждое утро и каждый вечер Элиас замирал, прислушиваясь, не услышит ли он за бортом тяжёлое собачье дыхание или скрип кожаных сапог по гальке. Он знал, что они ищут. Чувствовал это на спине — призрачные точки прицелов. Он не мог точно сказать, сколько времени у него заняла дорога сюда. По ощущениям прошла целая вечность. Крался по ночам, прятался сразу же, как начинало светать, и весь день проводил, вздрагивая от каждой хрустнувшей ветки, крика птицы. Нервы, натянутые до предела, выматывали больше самого побега. Сон приходил урывками — минут на двадцать, не больше, и был беспокойным, наполненным влажным звуком рвущихся сухожилий, собачьего скулежа и глухого хлопка тела о землю. Когда он достиг нейтральных земель, то понял это не сразу. Просто в какой-то момент земля стала рыхлее, появилось больше протоптанных тропинок, голосов людей, лая собак, запахов жизни. Он вздрагивал от каждого звука, сливался с тенями домов, не показывался. Этот корабль нашёл ночью и в конце концов свалился без сил от истощения. Адреналин ушёл, оставив на своём месте тяжёлую апатию. Из своего укрытия он вылезал только на раннем рассвете, до пробуждения моряков, или в густых сумерках. Пробирался тихо, по мелководью, чтобы вода смыла следы. Добредал до пирса, где рыбаки оставляли отходы: обглоданные кости, субпродукты, мелкую негодную на продажу рыбешку. Еды было критически мало. Он жевал её сырой, давясь и сдерживая рвотные позывы, но страх выйти дальше, в посёлок, где были люди и они могли быть среди них, был сильнее голода. Дни в постоянном укрытии протекали медленнее и относительно спокойнее, позволяя ему перевести дух. И это спокойствие оказалось коварным. Оно постепенно размотало клубок ужаса и позволило чувствам вернуться к своим истокам. Он начал замечать. Сначала — простейшее: как меняется свет в щели на борту. Потом — как движутся тени. А затем — как гаснет вечерняя заря и на смену ей приходит утренняя. Он не считал дни сознательно. Но его тело, подвластное циклам света и темноты, голода и редкого насыщения, начало вести счёт само. Одна смена. Ещё одна. И ещё. Будто само время, а не он, стало отмечать зарубки на прогнивших балках его скорлупы. Он всё ещё не решался пойти в город. Ему было спокойнее здесь, в железном брюхе «Морской Девы», наблюдать за жизнью у моря. А жизнь у моря была. Каждое утро отплывали моряки и ближе к сумеркам возвращались. Элиас поначалу, слыша людские голоса, забивался в угол как можно дальше, запрыгивал за старые деревянные коробки, пропахшие сыростью, накрывался отрезком влажного паруса и притворялся грудой гнилого мусора. Но со временем, по мере того как отсчитывались эти беззвучные, щелевые дни, страх начал притупляться, сменяясь тупым любопытством. Что, если они уже ушли? Что, если они… не придут? И в одно из таких серых утр, припав к щели в борту, он наблюдал, как мужчина средних лет, разгружая бочки, ленивым взмахом руки заставил их плавно всплыть в воздух и ровной грядой опуститься на причал. У Элиаса перехватило дыхание. Он вжался в тень, ожидая, что сейчас из-за угла выскочат стражи в чёрном, свистнут собакам, и на несчастного мага набросятся. «Смотри, какое безрассудство творится. Они все кончат на костре, и ты с ними» — прокомментировал Алрик. Но ничего не произошло. Мужчина потёр спину и пошёл дальше, расслабленно насвистывая мелодию. Один из моряков, дружелюбно хлопнув мага по плечу, что-то ему сказал, и маг перенёс уже другие бочки, спуская их с корабля. Магия была… обыденной. Как молот или верёвка. Это было так невероятно, так чудовищно неправильно, что у Элиаса потемнело в глазах, а к горлу подступила тошнота. «Ловушка» — отчеканил Эйдан. «Приманка, чтобы выманить и идентифицировать. Не поддавайся». Он заполз обратно в свой железный гроб и сутки не выходил, прислушиваясь к голосам внутри черепной коробки, которые теперь смеялись над ним сквозь звон в ушах. Его тело, окрепшее за пусть адский, но сытый год, снова слабело. Голод и постоянный страх точили последние силы, натягивали нервы до предела. Он знал, что так не выжить. Но мысль выйти за пределы видимости пирса, углубиться в посёлок, где они могли быть где угодно, парализовала. Решение, как ни странно, принёс дождь. Холодный, пронизывающий ливень, который залил его каюту через щели и превратил пристанище в ледяную лужу. Он сидел по горло в воде, трясясь в лихорадке, и понял, что умрёт здесь. Сегодня или завтра. Просто сгниёт в своей скорлупе, как и предрекал Алрик. «Ну наконец-то, скорее бы. Избавь всех от проблемы» — прошипел тот, будто угадав его мысли. Элиас стиснул зубы, подавляя вспыхнувшее раздражение. Нет. Не здесь. Не так. Если смерть неминуема, то пусть она найдёт его не в этой зловонной луже, а на ногах. Хотя бы попытавшись. На следующее утро, когда дождь стих, Элиас выполз из своего укрытия и побрёл вдоль берега, в сторону посёлка. Его ноги подкашивались, а в глазах стояла пелена. Он шёл, почти не прячась, потому что уже не мог. Он был похож на призрака — грязного, вонючего, с впалыми щеками и горящими лихорадочным блеском глазами. «Куда прешь, идиот? На рожон? Так тебя легче найти» — голос Алрика стал резче, почти паническим. Элиас игнорировал его. Ему было всё равно. Он вышел на задворки, где пахло дымом, жареной едой и навозом. Народу было немного — судя по всему, рабочий день. Его вывел на эту улочку запах хлеба. Он шёл на него, как зачарованный, не видя ничего вокруг. Лоток стоял без присмотра — хозяин, толстый, краснолицый мужчина, отошёл вынести мусор в переулок. На деревянном прилавке лежали круглые, румяные буханки. «Не надо. Это ловушка. Он ждёт за углом» — зашевелился в сознании Эйдан. Элиас не слушал. Его рука сама протянулась и схватила одну. Хлеб был тёплым, тяжелил ладонь, и был невероятно реальным. Он прижал его к груди, как последнюю надежду, и обернулся, чтобы бежать. Но столкнулся с твёрдой, как камень, грудью. Он отшатнулся, задыхаясь от ужаса, и поднял взгляд. Перед ним стоял парень. Его возраста, двадцати с небольшим, но шире в плечах, кажется, вдвое. У него было открытое, скуластое лицо, коротко стриженные тёмные волосы и светлые, оценивающие глаза. Он был одет в простую, но прочную тренировочную одежду, на руках — потрёпанные бинты. На губах играла не то улыбка, не то усмешка. — Опа, — произнёс парень беззлобно, но твёрдо. — А куда это мы так спешим с чужим добром? Элиас не мог вымолвить ни слова. Он только сильнее прижал буханку, готовясь к удару или к крику. «Вот он. Смотри, какой крепкий — точно охранник или охотник. Говорил же» — завопил Алрик в его сознании. Парень оглядел Элиаса с головы до ног — мокрые, грязные лохмотья, дрожащие руки, дикий взгляд. Усмешка сползла с его лица, сменившись скорее озадаченным интересом. — Выглядишь, будто тебя не кормили со времён последнего шторма, — констатировал он. — Но дядя Марн, — он кивнул в сторону, откуда вот-вот должен был вернуться хозяин лотка, — своё тесто ценит, как кошка усы. Может так ввалить, что будешь размягчённый водой хлеб есть через соломинку месяц. Элиас сделал шаг назад, наткнулся на стену ларька: пути к отступлению не было. — От… отстань, — выдавил он хриплым шёпотом. — Отстать? Легко, — парень пожал плечами и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. — Проходи. Только вот дядя Марн как раз идёт. И у него с собой кочерга, которую он любит больше родной жены. Элиас метнул взгляд в переулок. Оттуда действительно доносилось тяжёлое сопение и брань. Паника сдавила горло ледяной петлёй. «Попался. Всё кончено. Беги, пока можешь!» — вопили оба голоса вразнобой, сбивая его с толку. Магия внутри шевельнулась, готовая защитить, но Элиас подавил её усилием воли, мысленно дёрнув за поводок. Нельзя светиться. — Ладно, не пугайся так, — парень вдруг вздохнул, и его тон стал менее шутливым, более деловым. — Слушай, вариант есть. Ты отдаёшь хлеб обратно, я говорю дяде Марну, чтобы записал на мой долг, а ты… ты идёшь со мной и отрабатываешь. Пару дней поработаешь в порту — и квиты. Идиотов, которые готовы горбатиться за еду, тут мало, так что он даже спасибо скажет. Элиас уставился на него. «Отработаешь». Знакомые до тошноты слова. Тот же принцип, что и у Алрика, только вместо магии — грубая сила. И всё же в этой формуле была хоть какая-то ясность. …И шанс не быть избитым кочергой. Он боялся, что магия снова вырвется, стоит ему ощутить угрозу, и он снова… Стало резко не хватать воздуха. В ушах встал плотный гул, и пришлось резко вдохнуть, чтобы взять себя в руки. «Не верь. Заманит и сдаст» — настаивал Эйдан. «А что, есть выбор? Сдохнуть тут?» — с горькой издёвкой ответил ему в голове сам Элиас. Голоса на секунду замолкли, ошеломлённые его ответом. — Ладно, — прохрипел он, почти не разжимая губ. — Отлично! — парень тут же оживился, забрал у него буханку, ловко положил на место и, как ни в чём не бывало, повернулся к появившемуся из переулка краснолицему торговцу. — Дядь Марн! Этот парень хотел стырить булку, но я его остановил. Говорит, готов отработать. Давай я его к тебе завтра пришлю товар разгружать? А пока — спиши мне одну в долг, я его покормлю, а то с голоду помрёт у тебя под прилавком — нехорошо. Меня же совесть замучает! Дядя Марн, тяжело дыша, оглядел Элиаса и брезгливо сморщился, но кивнул. — Чтоб работал, а не дох! И чтоб ты, Рен, поручился! — Я поручусь! — весело бросил Рен, уже забирая другую буханку. Он ткнул Элиаса локтем в бок (Элиас тут же отшатнулся, как ошпаренный, а Рен и бровью не повёл), жестом указывая следовать. — Пошли. Элиас поплёлся за ним, чувствуя, как каждый шаг уводит его всё глубже в неизвестность. Голоса в голове бушевали, предрекая предательство, боль и гибель. Но они не могли заглушить запах тёплого хлеба, который нёс впереди этот странный, шутливый и слишком уверенный в себе парень, и тихий, осторожный вопрос, пробившийся сквозь шум в голове: А что, если… он просто помогает? «Ой, дурак» — в унисон прошипели Алрик и Эйдан. И на этот раз Элиас с ними почти согласился. Рен шёл впереди, насвистывая какую-то бесхитростную песенку, и нёс буханку под мышкой, как трофей. Элиас плелся сзади, держа дистанцию в три шага — автоматически, по старой привычке. Каждый звук, каждый окрик на улице заставлял его вздрагивать и искать укрытие взглядом. Собаки? Их лай казался вездесущим. А запахи? Он невольно втягивал носом воздух, пытаясь уловить знакомые нотки — кожу, сталь, собачью шерсть. Он видел в каждом прохожем потенциального охотника: в старике с палкой для ходьбы — шпиона, который запоминает лица; в женщине с корзиной — лазутчицу с зашифрованным донесением среди овощей. «Он ведёт тебя в тупик. Видишь эти переулки? Идеальное место для засады» — голос Эйдана был спокоен и методичен, как всегда. «Рассчитай углы обзора. Вон та арка — оттуда могут набросить сеть». «Он смеётся над тобой. Ещё и насвистывает — явно уже празднует победу. Проводит тебя, как ягнёнка, до самого места разделки» — добавил Алрик, и в его тоне сквозила знакомая, едкая горечь. Но теперь в ней была и доля триумфа. — Эй, ты как, живой ещё? — обернулся Рен, замедляя шаг. — Ты не отходи далеко, а то дядя Марн потом с меня шкуру спустит за поручительство. Тебя как звать-то? Вопрос вонзился, как раскалённое жало. Имя. Они вели списки. Искали по имени, по приметам. Стоит ему назваться — и эхо этого имени долетит до нужных ушей, наложится на описания. Даже если это не настоящее имя, это уже улика, нить, за которую можно потянуть. — Никак, — буркнул Элиас, уткнувшись взглядом в спину Рена, в трапециевидные мышцы, накаченные работой — или боем? — Никак? — Рен рассмеялся, но смех его не достиг глаз, которые на мгновение сузились, будто что-то оценивая. — Ладно, буду звать Никак. Я — Ренар. Рен. Работаю грузчиком, подрабатываю, где придётся. Мечтаю, — он похлопал себя по бицепсу. — На турнир пробиться, бойцом стать, но пока что только мешки таскаю да дяде Марну долги отрабатываю. Ну и тренируюсь с ребятами в ангаре. Он говорил легко, без задней мысли, будто делился с приятелем. Это было слишком неестественно. В Вердикте так не разговаривали. Особенно с незнакомцами, похожими на бродяг. Разве что — с целью усыпить бдительность. Информация о «тренировках в ангаре» отложилась в голове Элиаса: боец. Значит, физически силён, знает приёмы. Не просто грузчик. «Слишком много говорит о себе. Раскрывает картину. Проверяет, не отреагируешь ли ты на какую-нибудь деталь» — процедил Эйдан. Они свернули к небольшой, неказистой харчевне «Старый якорь». Оттуда пахло мясом, пивом и людской теплотой — опасной, удушающей теплотой толпы. Элиас замер у входа, не в силах переступить порог. Сквозь открытую дверь он видел лица. Слишком много лиц, слишком много глаз, которые могли метнуться в его сторону, узнать, запомнить. — Чего встал? — Ренар уже был внутри, на пороге. — Боишься, что сожрут? Не волнуйся, тут кормят хоть и не ахти, но сытно. И народ в основном свой, портовый. Так что никто не тронет. «Не верь. В толпе проще схватить и вывести. Один крик — и все как один повернутся. Некуда будет бежать». Ренар, видя его колебания, вздохнул и вышел обратно, сунув буханку ему в руки. — Ладно, упрямец. Стой тут. Я сейчас. Он скрылся внутри, а Элиас прижался к закопченной стене, стараясь стать как можно меньше, раствориться в тени и шероховатой поверхности кирпича. Он чувствовал на себе взгляды. Воображаемые? Настоящие? Его собственная магия, придавленная и запуганная, ёжилась где-то в глубине, но её тонкие щупальца всё равно тянулись наружу. Из темноты соседнего переулка за ним, казалось, следили. Он слышал скрежет когтей по камню — наверное, чайки. Или собаки? Нет, слишком лёгкий звук для грузных псов-ищеек. Или это был просто ветер, гоняющий щепку? Паранойя сплетала из каждого шороха угрозу. Через несколько минут Ренар вернулся с двумя глиняными мисками, из которых валил пар и разносился густой, мясной запах. — Держи, — он протянул одну миску Элиасу. — Похлёбка. Лучше есть горячей. Элиас взял миску дрожащими руками. Тепло жгло ладони, но он не отпускал, вцепился так сильно, будто это якорь в бушующем море страха. Он смотрел на густой бульон с кусками овощей и тем, что походило на мясо. Настоящая, приготовленная еда. Не объедки, не сырая рыба. Слюна предательски наполнила рот. Голод заглушил на секунду даже голоса. Но мысль проскочила молнией: а если там что-то подмешано? Снотворное? Яд, который ослабит волю? Он отхлебнул, не обращая внимания на жар, и чуть не застонал. Это было так вкусно, так невероятно, что в глазах потемнело. Желудок, отвыкший от нормальной еды, предпринял попытку запротестовать, но Элиас подавил рвотный позыв. Пусть даже яд. Хоть один раз поесть как человек перед концом. Ренар наблюдал за ним, присев на корточки рядом и принявшись за свою порцию. — Ну что, Никак, — сказал он с полным ртом. — Рассказывай. Откуда такой жалкий вид? С корабля сбежал? Или тебя разорили и выгнали? Элиас молчал, быстро, почти жадно хлебая похлёбку. Каждый глоток был маленькой победой над смертью. Пища проваливалась в желудок, согревая продрогшее тело. Но вопрос был ловушкой. Любой ответ — ориентир для поиска. «Молчи. Любое слово — улика. География, обстоятельства. Он складывает пазл» — предупредил Эйдан. — Ладно, молчун, — Ренар не настаивал, доел свою порцию и вытер рот рукавом. — Вижу, ты не из местных. И не из тех, кто по своей воле сюда пришёл. У нас тут, на Трещине, много таких. Кто от долгов бежит, кто от закона, кто… — он бросил на Элиаса оценивающий, проницательный взгляд, — …от чего похуже. Город-убежище. Здесь главное — не высовываться и работать. А то хоть магов тут и не жгут, но за воровство или драку могут так наказать, что пожалеешь. «…Магов тут и не жгут» Слова повисли в воздухе, гулким эхом отозвавшись в тишине, наступившей в голове Элиаса. Он замер с поднесённой ко рту миской. Ренар сказал это так буднично, как о погоде. Слишком буднично. Слишком к месту. Как будто знал, на какую именно кнопку нажать. Это не могло быть совпадением. Его выдала реакция на того мага в порту? За ним уже следили тогда, с самого начала? — Ты… — голос Элиаса сорвался, предательски выдав внутреннюю дрожь. — Ты видел… магов? Здесь? Глупый, опасный вопрос, который он не мог не задать. Ему нужно было убедиться, что это не галлюцинация, не мираж. И понять, насколько далеко зашла эта игра. Ренар фыркнул, но в его глазах не было и тени удивления. Только та же оценка. — Видел? Да тут каждый пятый что-нибудь да умеет. Не все, конечно, великие волшебники. Кто-то свечку зажечь может без огнива, кто-то воду подогреть. Вон, — он кивнул в сторону порта. — Грузчики бригами работают — бочки носят. Дешевле, чем подъёмный кран. Никого не удивляет. У Элиаса похолодело внутри, и этот холод был страшнее любого ужаса. Это была не ловушка. Это была… правда, которая хуже ловушки. Открытость, бытовая обыденность магии — это была новая, неизведанная форма опасности. Если магия здесь — просто инструмент, как молоток, то его собственная, дикая, испуганная магия, заклеймённая как «скверна», будет заметна, как окровавленный топор на празднике. Все будут знать. А если все знают, то и выдать могут так же легко, походя, за пару монет или просто чтобы избежать неприятностей. Ренар сейчас не хватал его. Он просто обозначал правила игры. Ты здесь чужой. Ты нарушаешь не писаный закон, а сам воздух этого места. И ты зависишь от меня. «Видишь? Они все тут ненормальные. Обречённые. Живут в мире, который не может не рухнуть. Не ввязывайся. Он показывает тебе дверь, за которой пропасть». — Они… не боятся? — не удержался Элиас, и в его голосе прозвучало неподдельное, детское недоумение, за которое он тут же себя возненавидел. — Чего бояться? — Ренар посмотрел на него с искренним, как показалось, недоумением, но Элиас уже не верил этой искренности. Это была маска. — Закон один для всех. Нарушил — ответишь. Магия не нарушение. — Он встал, потянулся, демонстрируя ту самую силу, о которой говорил. — Ладно, философские беседы оставь. По рукам насчёт работы? Завтра с утра — к дяде Марну. Отработаешь булку и похлёбку. А там… посмотрим. Мне, честно говоря, напарник для тренировок нужен. Ты хоть и худющий, но кость, вижу, крепкая. И глаза… — он прищурился, и его взгляд стал острым, почти профессиональным, — …глаза у тебя быстрые. Драться приходилось? Элиас резко покачал головой, отводя взгляд. Драться? Он только убегал. И калечил. Именно так — не дрался, а калечил. Страх перед собственной силой, перед тем, что может вырваться, снова заставил его внутренне сжаться. — Ничего, научим, — Ренар беззаботно хлопнул его по плечу. Прикосновение было дружеским, но Элиас вздрогнул, как от удара током, и едва не уронил миску. Внутри что-то дёрнулось в ответ — дрессированный инстинкт защиты, готовый выжечь, отшвырнуть, уничтожить угрозу. Он мысленно вцепился в это что-то, вдавил обратно в темноту. Ренар тут же убрал руку, и в его глазах мелькнуло что-то — не растерянность, а то самое понимание, которого так боялся Элиас. Понимание того, что реакция неадекватна для обычного человека. — Чувствительный, — пробормотал он про себя, и в этом слове Элиас услышал констатацию факта, как диагноз. — Ладно, Никак. Где ночуешь-то? Ренар вновь окинул его взглядом — влажная, просыревшая одежда, въевшаяся в кожу грязь и соль — и добавил с лёгкой, почти насмешливой интонацией: — Не в том же ржавом корыте на отмели? Элиас не ответил. Ответ был очевиден. И это тоже было частью расчёта. Он знал, откуда он пришёл. Значит, следил. Или ему доложили. Ренар вздохнул, почесал затылок, изображая (как казалось Элиасу) раздумье. — Слушай… У меня сарай есть. Сено, крыша. Не дворец, но сухо и теплее, чем в твоей консервной банке. Хочешь — пока переночуешь там. За спарринг. Я тебя потренирую немного, ты мне — поможешь отточить удары. Чисто по-дружески. Предложение висело в воздухе, слишком хорошее, чтобы быть правдой. Крыша, сено... и тренировки. То есть постоянный, близкий контакт. Возможность изучить его реакции, его слабости, проверить, не сорвётся ли та самая «чувствительность» в настоящем бою. Сделать так, чтобы Элиас сам, добровольно, загнал себя в угол с одним выходом — через Ренара. «Он хочет привязать тебя к себе. Сделать зависимым. Знакомым. Чтобы ты расслабился. Чтобы ты заговорил, как со мной когда-то» — ядовито заметил Алрик, и в его словах была горькая правда. «Сарай легко окружить. Одно окно, одна дверь, идеальная ловушка. Сено хорошо горит, если нужно выкурить или уничтожить следы» — добавил Эйдан, безжалостно раскладывая тактику. Но ночь в промокшей каюте под вой ветра и неумолчный хор голосов в голове казалась сейчас худшим из вариантов. А сено… сено пахло бы сухим летом, а не рыбой и прогнившими досками. Это была приманка, но приманка теплая и мягкая. И в его состоянии даже мысль о нескольких часах ложного покоя была неодолима. Элиас медленно, как будто против своей воли, чувствуя, как каждый мускул протестует против этой капитуляции, кивнул. — Отлично! — Ренар снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была менее беззаботной, более сосредоточенной, удовлетворённой. — Значит, договорились. Доедай, поведу тебя. И не бойся, я не укушу. Если только ты сам не полезешь в драку первым. Он повернулся и зашагал прочь, не проверяя, идёт ли Элиас за ним. Такая уверенность была не глупостью. Это была уверенность хищника, уже знающего, что добыча в клетке, пусть та и думает, что следует за ним по своей воле. Элиас, доев последние крошки (старая привычка — оставлять еду было непозволительной роскошью, даже отравленную) и поставив миску у двери заведения, поплёлся следом. Он шёл, ощущая, как за спиной нависают тени переулков, как в каждом окне притаился чужой глаз, а впереди, широко расставив плечи, шагал его новый тюремщик, похититель, шпион — или единственный, пусть и шаткий, шанс выжить в этом новом, чудовищно неправильном мире.