Туз пик

Информация собиралась, как мозаика из грязи, сплетен и серебра. Людвиг, оказалось, был старшим помощником на корабле «Морская Ведьма», который возил контрабандные алхимические компоненты из «мертвых зон» у границ Разлома. Он жил в портовом районе, пил, играл в кости и, судя по всему, давно стер из памяти тот роковой день. Для Алрика же это был незаживающий шрам на душе. Элиас между тем медленно возвращался к жизни. Слабость отступила, но внутри осталась пустота, будто болезнь выжгла последние островки сопротивления. В тот вечер Алрик разложил на столе карту — чертёж дома Людвига. — Завтра он будет здесь, — сказал он, водя пальцем по бумаге. — Один. Ты проникнешь в комнату через окно в задней стене. Ставня сгнила, справишься без проблем. И убьешь его. Остановка сердца, аллергия — мне всё равно, главное, чтобы выглядело естественно. Воздух в комнате стал ледяным. Элиас почувствовал, как всё нутро сжалось в ледяной ком. Убийство… это слово отозвалось в нём физическим ощущением — липкой теплотой на ладонях, металлическим запахом, подступающей к горлу тошнотой. Он видел это так ясно, что пальцы сами собой потерлись друг о друга, пытаясь стереть несуществующее пятно. — Я… не могу, — выдохнул он, и голос его был хриплым от ужаса. — Браслет не позволит… и я никогда… не убивал. — Браслет сниму, — отрезал Алрик. — А «никогда» легко становится «один раз». Особенно когда на кону твоя собственная шкура. — Нет, — прошептал Элиас, отчаянно затряс головой. Животный страх, древний и неконтролируемый, поднимался по позвоночнику. Больше смерти он боялся стать убийцей. Переступить последнюю черту, после которой нет пути назад к тому, что он когда-то, пусть и в страхе, считал собой. — Я не смогу. Руки… не поднимутся убить. Алрик медленно встал. Его тень накрыла Элиаса. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Я дал тебе жизнь. Теперь ты мой инструмент. И я решаю, для чего тебя использовать. Этот человек — гниль. И ты устранишь её. В этом есть справедливость. — Справедливость требует суда, а не удушения в темноте, — вдруг, чётко и тихо, сказал Эйдан. Алрик обернулся к нему, и в его взгляде вспыхнуло изумление, быстро сменившееся подозрением. Эйдан стоял неподвижно, но его поза была выражала позицию солдата, вносящего тактическую поправку. — Что? — голос Алрика стал опасным, шелковистым. — Я говорю о рисках, — немедленно добавил Эйдан. — Убийство в городе, в его собственном доме — это высший уровень угрозы для нашей позиции. Шум, следы и возможные свидетели. Охранники могут вернуться раньше, а инквизиция, если что-то пойдёт не так, свяжет исчезновение бывшего военного с нами моментально. Это не точечный удар, а землетрясение, которое похоронит нас всех. — Он сделает это тихо, — прошипел Алрик. — Магией. — Магия под большим напряжением непредсказуема, — Эйдан бросил короткий взгляд на Элиаса, который сидел, обхватив голову руками. — Когда он бредил, то создавал щиты. Его инстинкт — защищаться, а не нападать. Заставить его убить в холодной крови… это как приказать воде загореться. Она либо испарится, либо потушит огонь. План может не сработать или сработать слишком громко. Алрик замер, впиваясь взглядом в Эйдана. Тишина повисла тяжёлым покрывалом. — Ты что, его защищаешь? — наконец спросил Алрик, и в его голосе прозвучало не просто раздражение, а почти оскорблённое недоумение. Как будто самый надёжный механизм вдруг начал давать сбой в самый неподходящий момент. Эйдан не моргнул. Вопрос, казалось, не задел его. — Я защищаю операцию. И нашу безопасность. Есть другой путь, более безопасный и… более подходящий. Алрик сдержанно выдохнул, давая ему продолжить. Глаза его сузились. — Мы выманим его за город, — сказал Эйдан. — К границе запретной зоны, где охотятся на тварей из Разлома. Слух о редкой находке, о «нетронутом гнезде». Он алчный, поэтому придет. Там плеск магии не вызовет вопросов, эти следы легко списать на тварей. И там… — он снова посмотрел на Элиаса, — …там можно сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Или чтобы с ним «разобрались» те самые твари или обрушились камни. Без прямого контакта. Алрик задумался. Его пальцы барабанили по столу. Месть в городе была эмоциональным порывом. Предложение Эйдана — холодным, стратегическим решением. Оно удовлетворяло жажду возмездия, и при этом снижало риски. — Выманить… — пробормотал он. — Потребуется время и подготовка. Надо найти нужную наживку, канал, чтобы слух дошёл до него, не вызвав подозрений… — У нас есть время, — сказал Эйдан. — И связи в порту. Мы можем сделать это за неделю-две. Элиас за это время окрепнет. А у нас будет время… обдумать детали. Последняя фраза была сказана с едва уловимой интонацией, будто напоминание. Не руби с плеча. Спланируй. Алрик откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул от Эйдана к Элиасу, который слушал этот обмен, затаив дыхание. Животный ужас от прямого приказа «убить» немного отступил, сменившись леденящим предчувствием. Несчастный случай. Это звучало не менее страшно, просто смерть становилась более отдалённой, абстрактной. Но его роль в этом от этого не становилась меньше. — Ладно, — наконец произнёс Алрик, и в его голосе появилась усталая решимость. — Готовим ловушку. Эйдан, завтра начинай распространять слух через старые каналы. Я подумаю над деталями «находки». Он устало провёл рукой по лицу. Приступ ярости прошёл, оставив после себя тяжёлую, холодную целеустремлённость. Месть откладывалась, но не отменялась. Она становилась изощрённее. Эйдан кивнул и отошёл к печке, делая вид, что поправляет угли. Он не смотрел на Элиаса. Он сделал свою работу — отсрочил катастрофу и предложил более жизнеспособный план. Но внутри, в том месте, куда он редко заглядывал, шевельнулось что-то странное. Вопрос Алрика «Ты что, его защищаешь?» отозвался глухим эхом. Нет, конечно нет. Он защищал операцию. Систему. Но почему-то в этот момент он вспомнил не тактическую схему, а бред Элиаса о колодце и пепле. И свои собственные щипцы, раскалённые докрасна. Он резко встряхнул головой. Сентиментальность — роскошь, которую он не мог себе позволить. Выживание команды — вот его долг. И если для этого нужно сделать месть Алрика чуть более безопасной и отсрочить моральный крах их «инструмента» — он это сделает. А Элиас сидел, сжавшись в комок. Ужас перед кровью на руках сменился другим, не менее гнетущим чувством. Теперь у него было время. Время думать. Время представлять, как он будет помогать заманивать человека на смерть. Время осознавать, что через неделю или две он станет соучастником предумышленного убийства, пусть и замаскированного. Он посмотрел на свой браслет. Скоро его снимут, и он должен будет использовать свою силу не для мелкого жульничества, а для того, чтобы направить живого человека в пасть смерти. Он закрыл глаза, пытаясь загнать обратно тошноту. Но перед внутренним взором снова возникли руки. Его руки. Пока чистые, но уже чувствующие призрачную, липкую теплоту крови, которой на них ещё не было. Две недели пролетели в лихорадочных, но скрытных приготовлениях. Эйдан пустил в оборот тщательно сконструированную легенду о «Сияющей личинке» — редчайшем создании из глубин Разлома, чей нектар мог якобы излечивать любые ожоги от магического пламени, в том числе и старые шрамы. Слух, подкреплённый парой поддельных «свидетельств» и щедрыми тратами в нужных кабаках, достиг ушей Людвига. Алчность, тщеславие и жадность сделали своё дело: бывший лейтенант, чьё тело и совесть были испещрены шрамами, клюнул на наживку. Встреча была назначена на заброшенной заставе в трёх лигах от города, у самой границы зоны отчуждения. Накануне выезда в доме воцарилась гнетущая тишина. Даже псы, Фенрир и Герда, чувствовали напряжение, перемещаясь по комнате бесшумно, как тени. Алрик чистил и перечищал оружие раз за разом, его движения были резкими, отрывистыми. Эйдан проверял снаряжение, лицо его было привычно непроницаемым. Элиас сидел на своём матрасе и пытался дышать ровно. Внутри него бушевала буря. Мысль о том, что завтра с него снимут браслет, вызывала не эйфорию, а приступ паники, смешанной с диким, животным желанием. Желанием ощутить полноту. Год. Целый год он существовал с ампутированной душой, с заглушённым сердцем. Он почти забыл, каково это — чувствовать магию не как украденный шёпот, пробивающийся сквозь щель, а как реку. Как дыхание мира, проходящее сквозь него. И с этим ощущением приходила другая мысль, тёмная, соблазнительная, пугающая своей очевидностью. Сбежать. Не здесь, не сейчас в этой комнате под взглядами псов и Алрика. А там, на заставе, в глуши. Когда браслет будет снят, он будет не тем истощённым, замерзающим беглецом, каким был год назад. Он будет сытым, отдохнувшим (насколько это возможно), и — главное — полным. Он сможет раскидать их всех. Алрика, Эйдана, псов. Не убивать — просто отшвырнуть силой, оглушить, связать невидимыми путами. Сжечь на них одежду, расплавить оружие и уйти. Бежать не в трущобы, а на юг, к границам, в земли, где магия не считается преступлением. Где, как шептали иногда пьяные купцы, маги живут открыто. Он мог. Он мог. Эта мысль билась под черепом, как птица в клетке, набирая силу с каждым часом. Она была слаще любого вина, опаснее любого приказа Алрика. Она была надеждой. А надежда, как он знал по опыту, — самое опасное чувство для того, кто хочет выжить. Она заставляет делать глупости. На следующее утро они выехали затемно. Элиасу дали старый, тёплый плащ и крепкие сапоги, чтобы не отставал. Он сидел в телеге рядом с Эйданом, в то время как Алрик вёл лошадь. Псы бежали рядом, свесив розовые языки с пастей. По мере удаления от города, по сторонам дороги пашни сменялись заросшими бурьяном пустошами, и кривыми, полумёртвыми деревьями. Воздух стал холоднее и тоньше, в нём чувствовалась странная, металлическая примесь — отсвет Багрового Разлома, даже отсюда. К полудню они достигли заставы. Это было жалкое зрелище: полуразрушенная каменная башенка, покосившийся барак, вокруг — щебень и тишина, нарушаемая лишь ветром. Идеальное место для засады… и для побега. Алрик остановил телегу в рощице в сотне ярдов от развалин. — Здесь, — коротко бросил он. — Эйдан, займи позицию на башне, оттуда хороший обзор. — Он повернулся к Элиасу, и в его глазах горел тот самый фанатичный огонь. — Ты — снаружи, у главного входа в башню. Когда он подъедет и войдёт внутрь, ты сделаешь то, о чём мы договорились. «Договорились». Слово звучало как насмешка. Никакого договора не было. Был приказ: ослабить балки на потолке башни так, чтобы они рухнули в нужный момент и замуровали его внутри. Сделать так, чтобы «несчастный случай» выглядел убедительно. Элиас кивнул, не в силах вымолвить слова. Его горло сжал спазм. И тогда Алрик вытащил из-за пояса маленький, сложный ключ. Он подошёл к Элиасу. — Руку. Элиас протянул дрожащую руку с браслетом. Алрик вставил ключ в почти невидимый замочек на браслете. Раздался тихий, отчётливый щелчок. Металлическая хватка ослабла и упала на землю с глухим стуком. И мир… изменился. Он почувствовал, как сила возвращается к нему и крепнет внутри, как если бы он годами жил, зажав нос и рот, а теперь наконец смог вдохнуть полной грудью. Сила хлынула в него приливом. Тёплая, золотая, живая. Она пела в его жилах, пульсировала под кожей, наполняла каждую клетку таким головокружительным ощущением цельности, что у него потемнело в глазах и он едва не рухнул на колени. Он поднял руки и смотрел на них, будто впервые видя. Кончики пальцев мерцали едва заметным сиянием. Ветер, дувший с пустошей, принёс ему тысячи голосов: шёпот трав, стон камней, далёкий рёв чего-то чудовищного у самого Разлома. Он был не просто человеком, он был частью всего этого… и всё это было частью его. И с этим осознанием пришла ясность, острая, как лезвие. Сейчас. Алрик отвернулся, поднимая с земли браслет. Эйдан уже шёл к башне. Псы щетинились, улавливая новое, мощное излучение, исходящее от Элиаса, но команды атаковать не было. Он мог. Один мощный импульс — и Алрика отбросит в стену барака. Другой — остановит Эйдана на ступенях башни, обхватив ноги бугрящейся землей, присыпая камнем. С псами можно было бы справиться иллюзией, страхом. Он мог сковать их всех, сесть в телегу и умчаться. Или просто побежать. Его ноги, наполненные силой, понесли бы его быстрее лошади. Мысль о свободе вспыхнула в сознании ослепительной вспышкой и подарила эйфорию. Он увидел себя на зелёных холмах, под другим солнцем, без страха, без браслета, без этого вечного, гнетущего ожидания приказа. И тогда его взгляд упал на спину Алрика. На знакомые, ненавистные заплаты на плаще. В памяти, поверх зова свободы, всплыли другие картины. Холод. Голод. Постоянный, выматывающий страх быть выслеженным. Одиночество, которое точило душу хуже любого ножа. А потом воспоминания — тёплая комната, миска похлёбки, крыша над головой. Ужасная, унизительная, но предсказуемая жизнь. И самое главное — он не знал, что там, за горизонтом. Слухи о свободных землях могли быть ложью. Он мог сбежать от одного хозяина, чтобы попасть в руки к другим, ещё более жестоким, или просто умереть от голода в дороге, растратив свою вновь обретённую силу на выживание. Парадоксально, но страх свободы в этот момент оказался сильнее желания быть свободным. Год неволи не просто сломал его волю, он приучил его к клетке. К гарантии. К тому, что за неповиновение последует немедленное наказание, а за послушание — скудная, но гарантированная награда. Мир за стенами теперь не казался ему освобождением, а виделся бескрайним, пугающим хаосом, где он снова будет один на один со своей силой и всеобщей ненавистью. Алрик обернулся, поймав его взгляд. В его глазах не было страха, что пленник может сбежать. Была лишь холодная уверенность. Он видел колебание. Видел внутреннюю борьбу. И, кажется, знал её исход. — Не вздумай, — тихо сказал Алрик, но это не была угроза. Это было напоминание о договоре, которого не было. — Займи позицию. И Элиас… послушался. Ноги сами понесли его к указанному месту у башни. Сила ликовала в нём, просилась наружу, чтобы снести эту заставу к чертям, но его воля, его выбор был сделан. Он выбрал знакомый ад вместо незнакомого рая. Он выбрал безопасность раба перед ужасом свободного человека. Сердце его бешено колотилось, но уже не от предвкушения побега, а от стыда и позора перед самим собой. Он был полон силы, способной смести всё на своём пути, и при этом был беспомощнее, чем когда-либо. Он добровольно надел на себя невидимые цепи, которые оказались прочнее стального браслета. Он поднял голову и увидел, как Эйдан, уже занявший позицию на остатках крыши башни, смотрит на него. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Эйдана Элиас прочитал понимание. Как будто Эйдан видел не только его силу, но и тот внутренний надлом, который заставил эту силу подчиниться. И в этом понимании была такая же безнадёжная ясность, как и в его собственном выборе. Элиас опустил взгляд на свои руки. Они больше не дрожали. Они светились тихим, внутренним светом, готовые выполнить самый чудовищный приказ. Потому что приказ был проще. Понятнее. Безопаснее. И когда на дороге показалась одинокая фигура на лошади — Людвиг, жаждущий исцеления своих шрамов, — Элиас уже знал, что он сделает. Он поднимет руку, направит силу… и разрушит чужую жизнь, чтобы сохранить свою жалкую, но привычную клетку. Свобода была так близко, что он почти чувствовал её вкус на губах. Воздух на заставе пах пылью, разложением и далёким, металлическим душком Разлома. Алрик стоял в тени барака, пальцы бессознательно сжимали и разжимали рукоять кинжала. Он следил, как Элиас, бледный и неотрывно глядящий на свои освобождённые от браслета руки, занимает позицию. Сила от мага исходила почти осязаемыми волнами — тёплыми, трепещущими, вызывая у Фенрира и Герды тихое, настороженное ворчание. Алрик чувствовал её кожей, как когда-то чувствовал предгрозовое электричество перед выбросом из Разрыва. И он подумал: Сейчас. Сейчас он может всё. Может разнести нас к чёртовой матери. Может сбежать. Но Элиас не сбежал. Он просто стоял там, у стены, съёжившись, будто желая, чтобы его не было. В этот момент, глядя на спину своего дрожащего пленника, Алрик увидел себя. Не того, кем является сейчас, а того, каким он был до того, как мир перевернулся. Память обрушилась на него какофонией ощущений. Неумолкающий, низкий гул, исходивший из самой земли, — это песня Разлома. И поверх этой ужасающей песни — крики. Вопли ужаса и боли, которые резали слух острее любого клинка. Крики его людей. Воздух наполнился запахом озона, сожженной плоти, расплавленным каменем и чего-то сладковато-гнилостным, что не должно было существовать в этом мире. Он запомнил этот запах, как запах сломанной реальности. Лязг его доспехов, липкий пот под шлемом, дрожь в руках от чудовищного напряжения. Неприятное, липкое тепло, исходившее от багрового свечения впереди, где пространство трескалось, как тонкий лёд. Он был капитаном Алриком из Стражи Багрового Шрама. Тогда ещё не охотником за беглыми магами, не пьяным неудачником, играющим в кости. Он был солдатом, защищавшим мир от того, что лезло из раны мира. У него был отряд: двадцать человек. Среди них — Эрвин, его младший брат, ещё пахнущий казармой и юношеским задором. И Людвиг…. молодой, амбициозный лейтенант, с глазами, полными жажды отличиться. Их задачей было удержать периметр во время «Малого извержения». Рутина, лёгкое задание. До этого момента. Потом всё пошло наперекосяк. Твари лезли не там, где ждали. Связь порвалась. И Людвиг, вместо того чтобы ждать приказа, решил проявить инициативу. Он увидел «слабое место» в пульсирующей стене энергии и решил, что может «запечатать» его ударом сконцентрированной магии — они имели право использовать магов-призывников как живое оружие в крайних случаях. У них был один такой, мальчишка, напуганный до полусмерти. — Капитан! — кричал Людвиг, его голос едва перекрывал гул. — Дам приказ магу, мы можем перекрыть поток здесь и сейчас! Алрик смотрел на пульсирующую аномалию. Его опыт и кишки, сжатые в тугой ком от напряжения, кричали, что это плохая идея. Магия была ненадёжна рядом с Разломом, она могла дать обратную связь, резонировать. — Держать строй! — рявкнул он. — Не лезь туда, Людвиг! Это ловушка! Но Людвиг уже нёсся вперед, увлекая за собой группу, в том числе и Эрвина, который, как верный подчинённый, бросился за офицером. И того мага-мальчишку, которого тащили за собой как живой инструмент. Алрик видел, как Людвиг что-то кричит магу, тыча пальцем в эпицентр свечения. Видел, как мальчик зажмуривается, поднимает руки. И тогда вспыхнул белый, ослепительный, выжигающий сетчатку свет. Наступила тишина на одну долгую секунду. Гул Разлома, крики — всё смолкло. А потом мир взорвался волной искажённой магии. Её не видели глазами, а чувствовали каждой клеткой. Она прошла сквозь доспехи, сквозь плоть, сквозь кости. Для кого-то это стало мгновенной смертью — тело просто рассыпалось в пепел. Для кого-то — безумием; и солдаты падали на землю, рыдая или хохоча, рвали на себе кожу. Эрвин… Алрик увидел, как его брат замер, а потом медленно, как подкошенное дерево, стал падать. Его глаза, широко раскрытые, смотрели в небо, но в них уже не было жизни. Только отражение того белого света, вспыхнувшего, как приговор. А сам Алрик получил удар по лицу — осколком камня или сгустком энергии — и почувствовал, как по щеке разливается жгучая горячая кровь. Это оставило на нём зримый шрам. «Поцелуй Разлома». Потом был хаос, отступление через груду трупов или то, что от них осталось. Людвиг выжил, отделался царапинами. Он стоял среди пепла и развалин, с лицом, полным глупого недоумения. «Я хотел как лучше…» Ветер на заставе резко рванул, завыв в щелях барака, вернув Алрика в настоящее. К горлу подкатил ком старой, выдержанной, как укус, ярости. Он посмотрел на Элиаса, который сейчас был полон той же силы, что когда-то погубила его отряд — та же нестабильная, опасная энергия. Но теперь он держал её на цепи. Теперь это было его оружие. Его месть. Он видел, как по дороге показалась лошадь с одним всадником. Людвиг. Старше, обрюзгший, но с той же развалистой походкой. Алрик почувствовал, как всё внутри натянулось, словно тетива. Он не хотел просто убить его. Смерть была слишком легка. Он хотел, чтобы Людвиг почувствовал, чтобы он осознал ту самую беспомощность, тот самый ужас, который испытали его люди. И чтобы он понял, что значит быть игрушкой в руках слепой, разрушительной силы. В конце он всё равно умрёт, но умрёт, зная, что всё, за что он боролся — богатство, удача, сама жизнь — было отнято у него так же внезапно и несправедливо, как он отнял жизни у других. — Скверноносец, — тихо, но чётко произнёс Алрик, не отрывая взгляда от приближающейся фигуры. — Готовься. Помни, что ты должен сделать. Элиас вздрогнул, его пальцы сжались в кулаки. Сила вокруг него заволновалась, заструилась. Алрик снова перенёс взгляд на Людвига. Сердце колотилось от холодной, почти пожирающей изнутри ярости. Сейчас. Сейчас он наконец заштопает одну из самых страшных дыр в своей душе. Ценой души другого. Ценой окончательного превращения в того монстра, которым он, возможно, уже давно стал. Но в этот момент это не имело значения. Имела значение только тень брата на земле и белый, всепоглощающий свет, который навсегда разделил его жизнь на «до» и «после». И сейчас наступало «после» для того, кто всё это начал. Магия в Элиасе пела соблазнительный победный гимн, но его разум был холодным осколком льда. Он смотрел на спину Алрика и видел систему: командир (Алрик), солдат (Эйдан), оружие (псы). И понимал — просто оттолкнуть их магией и уйти не выйдет. Они охотники, а значит, они будут преследовать. Пока он жив и свободен, он — живое оскорбление всей их миссии, всему их существованию. Всадник приближался к точке. — Скверноносец, — голос Алрика был тише ветра, но отточен, как бритва. — Давай же! Элиас повернулся к Алрику, а не к башне. Движение было плавным, почти небрежным. Из его кармана выпала и закружилась в пыльном вихре старая игральная карта — туз пик. Карта смерти, которой он управлял по чужой указке. — Нет, — сказал Элиас. И этого одного слова, сказанного без страха, без дрожи, было достаточно. Лицо Алрика исказилось мгновенным, леденящим расчетом. Он увидел угрозу всему его плану, всем его силам, которые он вложил в эту тварь, которую обучал и пригревал в своём доме. И его тело среагировало раньше сознания, рука машинально метнулась к свистку у пояса. Резкий, пронзительный звук, не слышимый человеком, разрезал воздух. Фенрир и Герда, до этого прижатые к земле силой Элиаса, взвыли, и их голоса были наполнены яростью. Дрессировка, вбитая в подкорку годами, пересилила животный ужас, внушённый магией. Они рванулись с места как снаряды — молча, низко к земле, по дуге, чтобы зайти с двух сторон и не дать убежать в сторону. Элиас вздрогнул и вскинул руки, создавая поток силы, ударившей в псов, как таран. Раздался жалкий визг, хруст костей. Элиас стиснул зубы, слыша этот звук, и к горлу подкатила тошнота. Двухсотфунтовые тела отшвырнуло назад, как тряпичные мешки. Они кувыркнулись по земле и затихли, оглушенные и пронзительно скулящие. Мысли в его голове тоже заскулили, подобно псам. Простите. Вы не виноваты… вы просто выполняете приказ… Эта секунда была всем, что нужно Эйдану. Когда Элиас отвлекался на псов, с башни, откуда он не ожидал реакции так скоро, раздался сухой щелчок. Элиас почувствовал, как воздух рядом с его виском разорвался. Что-то жгучее и острое чиркнуло по коже, оставляя полосу огня. Арбалетный болт. Эйдан не целился чтобы убить, он целился, чтобы обездвижить. Профессиональный расчёт. Адреналин и ярость смешались с магией, создавая гремучую смесь. Элиас не думал — не успевал. Он реагировал, как реагировал бы любой загнанный зверь. Его рука взметнулась в сторону башни. Он не видел Эйдана, но чувствовал его — холодное, сосредоточенное пятно враждебности. А затем сжал. Каменная кладка под ногами Эйдана вздыбилась, будто невидимый великан схватил край башни и дёрнул. Эйдан, потеряв опору, кубарем полетел вниз, ударился о землю и замер, сбитый с дыхания. Алрик использовал эти секунды — метнулся не к Элиасу, а к тому месту, куда упал браслет. Его рука уже тянулась к холодному металлу. Всего один щелчок — и сила снова будет в клетке. И тут Элиас со всем ужасом осознал — его не отпустят даже под страхом умереть или покалечиться. Они будут биться до конца, как и он. Ярость, копившаяся год, вырвалась наружу холодным действием. Он взглянул на землю у его ног — на ту самую игральную карту, упавшую в пыль. Он вдохнул в неё силу — не тонкую струйку магии, осторожную, как шепот, а всю мощь своего отчаяния и ненависти. Карта вспыхнула синим холодным пламенем и взмыла в воздух. За ней, из его карманов, вырвались десятки других — все те карты, с которыми он мучился по ночам. Они взвились смерчем, закружились вокруг Алрика, не касаясь его, но создавая слепящую, ревущую стену из магии и бумаги. Алрик замер, ослепленный и оглушенный. Он пытался прорваться сквозь вихрь, но карты резали, как бритвы, отскакивая от его кожи с силой пращи. Он кричал что-то, но его голос тонул в шелесте плотной бумаги, в рёве ветра, в каплях крови, срывающихся с его порезов и смешивающихся с мелкими камушками. Элиас стоял перед своим пленителем, его отросшие волосы развевались, глаза горели нечеловеческим светом. Он видел, как Людвиг, заметив неладное, в ужасе лезет на лошадь и галопом мчится прочь. Ему было всё равно. Он сделал несколько шагов к Алрику, пробиваясь сквозь собственный вихрь. Сила толкала карты в стороны, расчищая дорогу. Алрик, увидев его сквозь мельтешение, попытался нанести отчаянный, но точный удар, выхватив кинжал из ножен и полоснул. Элиас остановил руку в воздухе, сжал её невидимой хваткой до хруста. Алрик вскрикнул от боли. Тошнота снова обожгла горло, желчь поднималась из желудка и рвалась наружу при каждом звуке ломающихся костей. Он не хотел насилия, но древний инстинкт — бей и беги, был сильнее. Инстинкт «замри» приводил его в пленителю, а он… больше не мог себе позволить стелиться за чашку похлёбки. Когда Элиас подошел вплотную, их взгляды встретились. В глазах Алрика больше не было ярости — было понимание того, что орудие вышло из-под контроля и теперь само стало орудием возмездия. — Ты хотел заставить меня убивать, — сказал Элиас, и его голос был спокоен, как гладь ледяного озера. — Но я не буду палачом. Я буду наказанием. Он опустил взгляд на сломанную руку Алрика, на его ноги, и резко надавил. Точечно, с хирургической точностью, которую он отточил за год, шепча костям. Раздалась серия тихих, влажных щелчков. Сухожилия на ногах Алрика порвались до полной, необратимой потери управления. Алрик обмяк, как тряпка, осев на землю с безумным, неверящим взглядом. Он мог двигать головой, мог дышать, но встать, пойти, побежать — больше нет. — Теперь ты поймешь, что значит быть вещью, — прошептал Элиас, наклоняясь так, чтобы слышал только он. — Что значит зависеть от других в каждом шаге. Живи с этим. Он выпрямился, и ненависть к себе, к своей холодной мести, обожгла горло комом. Вихрь карт упал на землю дождем из пепла и обгорелой бумаги. Он огляделся. Эйдан лежал без сознания. Псы скулили, но не могли подняться. Алрик смотрел в небо, его тело неподвижно, а в глазах — пустота крушения всего мира. Его тело сковало невыносимая боль. Элиас почувствовал внезапную, леденящую пустоту от содеянного. Он не убил, он сделал хуже. Он стал тем, кого ненавидел — тем, кто калечит. Элиас замер, задыхаясь от ярости и отвращения к себе. Воздух пах гарью, пылью и медью — его собственной кровью с порезов на руках, оставленных мелкими камушками от выброса его силы. Он сглотнул ком тошноты. Бежать. Сейчас. Мысль пронзила сознание, как молния. Людвиг умчался и всё видел. Он свидетель. Он расскажет. Он точно всё расскажет. Уже сейчас, возможно, он скачет в сторону города, чтобы поднять на ноги патруль, Инквизицию, кого угодно. Эйдан лежит без сознания, но он не мёртв. Псы ранены, но, кажется, живы. Алрик… Алрик смотрит в небо, искалеченный, но он дышит, и он запомнил каждую деталь. Он вычислит его. Он выследит снова, даже ползая на брюхе, он найдёт способ. Паника, острая и дикая, схватила Элиаса за горло. Он не выиграл. Он просто отсрочил конец. Вырвался из клетки, но за ним уже захлопнулась дверь в целый мир, полный охотников. Ноги сами понесли его в чащу, в густые, колючие заросли у подножия холма. Он бежал, спотыкаясь о корни, хватая ртом воздух, колючие ветки хлестали по лицу, рвали одежду. Магия, ещё минуту назад бушевавшая в нём яростным пламенем, теперь сжалась в комок холодного страха где-то под рёбрами. Она больше не пела. Она вибрировала, как натянутая струна, улавливая каждый шорох, каждый отдалённый крик птицы — не сигнал ли это? Что я наделал? Мысль билась в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он не просто сбежал, он оставил за собой след из искалеченных тел. Алрик… Сломанная рука, порванные сухожилия. Теперь он калека. Элиас видел, как упал Эйдан с башни. А псы… он услышал тот хруст. Он не хотел. Он не хотел этого! Но его сила вырвалась наружу, слепая и неуправляемая, как у того мальчишки-мага у Разлома, о котором говорил Алрик в пьяном бреду. Он споткнулся и упал на колени, судорожно глотая воздух. Перед глазами плыли картины: лицо Алрика, искажённое абсолютным, тотальным крушением. Пустые глаза, смотрящие в небо. «Теперь ты поймёшь, что значит быть вещью…» Он сказал это. Он, жертва, стал палачом, и причем более изощрённым, более жестоким. Элиас сжал голову руками, пытаясь заглушить внутренний вой. Он хотел только выжить, вырваться. А вместо этого он навсегда вписал себя в список самых разыскиваемых скверноносцев не просто как беглеца, а как чудовище, искалечившее знаменитого Ловца и его команду. Инквизиция не просто будет искать его… они будут жаждать его крови. Публичной казни. Алрик… Алрик, если выживет, посвятит остаток своей жизни тому, чтобы найти его и уничтожить. И за всем этим стоял он — маленький, трусливый Элиас, который всего лишь боялся умереть в колодце. Который всего лишь хотел тепла и куска хлеба. И который теперь бежал по лесу, весь в крови и синяках, с душой, перемазанной в чужой боли, которую он причинил. Со стороны донесся отдалённый лошадиный топот. Он различил не один, а несколько. Сердце Элиаса упало в пятки. Уже? Так быстро? Людвиг успел? Инстинкт выживания, острый и безжалостный, пересилил волну самоотвращения. Он вскочил. Его глаза метнулись по сторонам, выискивая укрытие, путь, воду, чтобы сбить след. Магия подчинилась панике, затрепетала, готовая снова вырваться наружу, чтобы защитить и спрятать. Он побежал дальше, глубже в лес, к шуму воды — возможно, к ручью. Он должен был исчезнуть. Не просто скрыться. Испариться. Потому что теперь охота на него будет не на жизнь, а на смерть. И возглавят её те, кого он знал лучше всех на свете — те, чьи привычки, чьи слабости, чьи методы он изучил за год неволи. Эйдан очнётся, встанет, возьмёт Фенрира и Герду (если они выживут, о, боги, пусть выживут, я не убийца, не убийца) и пойдёт по следу. Не из мести, а из выученного, выдрессированного долга. Из профессионализма. А Элиас будет бежать. Бежать от них, бежать от себя, от тяжести сломанных костей и тихих щелчков рвущихся сухожилий, которые теперь навсегда будут звучать в его кошмарах, как тот пронизывающий холод колода, запах жженого мяса и волос. Он вырвал свободу зубами, но эта свобода пахла гарью, болью и ужасом того, во что он превратился, чтобы её получить. Его старая клетка из страха и сытости была разрушена, но на её месте выросла новая, невидимая и куда более прочная клетка из страха, вины и бесконечной погони. И ключа от неё не существовало.