Иерархия лжи

Энди шёл по гудящему, как растревоженный улей, школьному коридору. Слева от него, жестикулируя, что-то объяснял Баки, касаясь принципов неевклидовой геометрии в архитектуре школьного спортзала. Справа, слушая его с мягкой, заинтересованной улыбкой, шагала Эмми. Она кивала, задавала уточняющие вопросы, и Баки от этого только больше распалялся, сияя так, будто получил Нобелевскую премию. Неплохая картинка, — мелькнуло в голове у Энди, пока он наблюдал за ними краем глаза. Странные, но подходящие друг другу. На выпускном они бы, наверное, танцевали медленный танец. Баки бы всё время бормотал про ритм и частоту, а Эмми бы просто смеялась. Мысль была настолько нехарактерно сентиментальной, что он тут же отогнал её прочь, вернув себе обычную саркастичную маску. Внезапно поток людей вокруг них изменился. Пахнуло дорогими духами с ягодными нотами, и рядом возникла Ронда. Сегодня она была похожа на вспышку красного света: короткая плиссированная юбка, облегающий красный топ, распущенные кудрявые волосы. Она всегда выглядела так, будто только что сошла со страницы каталога, и сегодняшний день не был исключением. Ронда её голос прозвучал громко и чётко, перекрывая гул коридора: Эй, Уорхол! Слышал новость? Твой… друг Декстер записался на школьный спектакль. «Ромео и Джульетта». На следующей неделе премьера. Он будет там кем-то из Монтекки, не помню кто. — Она сделала драматическую паузу, скрестив руки на груди. — Честно, не знаю, радоваться мне или плакать. С одной стороны, смело. С другой — Филл уже два дня ходит мрачнее тучи и называет его «актёршей». Энди остановился, заставив и Баки с Эмми замереть рядом. Он медленно повернулся к Ронде, его лицо было бесстрастным, но внутри что-то ёкнуло — приятное, тёплое чувство удовлетворения. Декстер действительно сделал это. Энди спокойно: Нет, не слышал. Но спасибо, что сообщила. — Он на секунду прищурился, глядя на неё. — А тебе определённо нужно радоваться за него. И плакать. Но только от его драмы на сцене. Говорят, его Гамлет вызывал слёзы. Думаю, Ромео справится не хуже. Ронда засмеялась. Это был не её обычный, высокий, немного фальшивый смех для подруг, а более низкий, искренний. Она покачала головой, её кудри запрыгали. Ронда: Ладно, ладно, уговорил. Посмотрим. А то тут все такие серьёзные стали. — Она бросила быстрый взгляд на притихших Баки и Эмми, и её взгляд на секунду смягчился. Потом она махнула Энди рукой в прощальном жесте. — Увидимся, главред. Не забудь написать про это в своей газете. И она скрылась в толпе, догоняя своих чирлидерш, её красный топ мелькал, как сигнальный флажок. Энди смотрел ей вслед. Баки выдохнул, как будто только что пережил ураган. Эмми же смотрела на Энди с любопытством. Баки: Она… она с тобой нормально разговаривала. Без издёвки. Это… новый уровень апокалипсиса? Энди не ответил сразу. Он шёл дальше, обдумывая. Он давно подозревал, что Ронда заговаривает с ним только о Декстере. В её голове, видимо, сложилась простая, как мыльная опера, картина: странный парень из газеты + парень, который спал у него на плече = роман. Это было одновременно смешно и… не лишено определённой логики, если смотреть со стороны. Но самое интересное было не в этом. Самое интересное было то, что Ронда — та самая Ронда, королева школьной горы, девушка Фила — оказалась не той карикатурной стервой, которой он её всегда считал. В её словах о Декстере не было злобы. Было скорее снисходительное недоумение, смешанное с долей уважения к его смелости. Она даже предупредила о реакции Фила. Как старшая сестра, которая не одобряет выбор младшего, но всё же стоит за него горой. «Мы как сёстры друг для друга», — снова вспомнились слова Эмми. Может, эта «сестринская» лояльность работала шире, чем он думал? Может, Ронда, видя, как Декстер рискует своим статусом, на каком-то уровне воспринимала его как своего, пусть и заблудшего, и потому её отношение к Энди — как к «тому парню, с которым он связался» — стало не враждебным, а… наблюдательным? Почти покровительственным? Мысль была настолько неожиданной, что Энди на секунду сбился с шага. Школьная вселенная, которую он считал примитивной и жестокой, внезапно оказалась куда сложнее и, странным образом, человечнее. Энди наконец ответив Баки, но глядя в пространство перед собой: Не апокалипсис, Баки. Просто… люди иногда оказываются сложнее, чем мы о них думаем. Даже Ронда. — Он усмехнулся про себя. — Кто бы мог подумать. Задний двор школы был местом переходным: ни то, ни сё. Не парадный фасад с ухоженными клумбами, и не спортивные поля. Просто кусок асфальта, упирающийся в кирпичную стену, заросшую плющом. Здесь пахло пережжённым кофе из ближайшей кофейни, пылью и иногда — сигаретным дымом из-за угла. Через вечно незапертые задние ворота можно было улизнуть, не привлекая внимания охраны. Чем Энди, собственно, и собирался заняться. Он только что соврал учителю химии про мигрень, изобразив на лице подходящую бледную усталость, и теперь, с рюкзаком за плечом, шёл к воротам быстрым, решительным шагом. Статья про «незаметных героев» — про Джесс Крайм и, как ни крути, про Декстера — не писалась сама. Дедлайн висел дамокловым мечом. Из-за угла, у самой стены, поднялось облачко сигаретного дыма. И тут же знакомый голос окликнул его: Декстер: Уорхол! Сбегаешь? Умный парень. Энди остановился, обернулся. Декстер прислонился к кирпичам, в руке у него дымилась сигарета. Но сегодня он курил как-то небрежно, будто это было просто занятие для рук. Вся его поза, выражение лица — всё кричало о другом. Он буквально фонтанировал энергией, которую не мог в себе удержать. Энди кивнул на сигарету: Новый образ? Трагический актёр губит лёгкие? Декстер махнул рукой, затушил о стену: Да нет, старая привычка, когда нервничаю. А сейчас… сейчас я не нервничаю. Я… — Он не смог подобрать слова, просто расплылся в широкой, ослепительной ухмылке. Они немного поболтали. Декстер взахлёб рассказывал о репетициях, о том, как странно и здорово снова держать в руках распечатанный текст, а не биту, о своём партнёре по сцене. Энди слушал, наблюдая за ним. И это было поразительно. Тот самый Декстер, который обычно носился с напускной бравадой или сиял пустой обаяшкой, сейчас горел изнутри настоящим, чистым огнём. Он ожил. Не сдержавшись, Энди усмехнулся. Это была не та саркастичная усмешка, а скорее удивлённо-признательная. Энди: Ты так сияешь после возвращения в театр. Прямо не узнать. Ты мне напоминаешь Нила из «Общества мёртвых поэтов». Знаешь такого? Декстер оживился ещё больше, его брови взлетели вверх. Декстер: Нет, не знаю! А что это? Новая пьеса? Энди пожимая плечами: История про академию для мальчиков. Старая. Я книгу читал, но по ней уже и фильм сняли. Я, правда, не смотрел, но уверен, фильм так же хорош, как и книга. Про… пробуждение. Про то, как находят своё призвание вопреки всему. Он говорил это немного смущённо, осознавая, насколько личным и даже пафосным это прозвучало. Но Декстер не заметил пафоса. Он ухватился за идею с энтузиазмом щенка. Декстер: Так давай посмотрим вместе! Прямо сейчас! Можно у меня, у родителей до вечера никого. Или… у тебя? — Он выпалил это одним духом, и только потом, кажется, осознал, что только что пригласил Энди Уорхола, мастера сарказма и одиночки, на частный киносеанс. Энди замер. Он смотрел на Декстера, на его открытое, ожидающее лицо, и в его голове пронеслась целая буря мыслей. «Вместе». «У меня». «У тебя». Он никогда не думал о таких взаимодействиях с Декстером Холладом. Не в контексте школы, не в контексте статьи. А как… просто так. Это было за пределами его привычных сценариев. Но странным образом это… звучало неплохо. Более чем неплохо. После всех этих разговоров, после ночи в автобусе, после библиотеки — это звучало как логичное продолжение. И, что важнее, как способ отложить статью на пару часов без угрызений совести. Молчание затянулось. Декстер начал ёрзать, и его сияние понемногу меркло, сменяясь неуверенностью. «Перебор. Слишком настойчиво. Сейчас он скажет что-нибудь язвительное и уйдёт», — вероятно, думал он. Энди наконец выдохнул. Он сбросил рюкзак с одного плеча, поправил ремень. Энди голосом, в котором смешались усталость и лёгкая, почти невидимая улыбка: Ну… давай. Ты, кстати, свободен сейчас? Я просто… как раз убегал с уроков. Декстер на секунду застыл, будто не веря своим ушам. Потом его лицо снова осветилось той самой солнечной, безудержной улыбкой, от которой, казалось, даже тусклый задний двор стал ярче. Декстер: Да я свободен! Конечно, свободен! Пошли! И он уже шагал к воротам, не оглядываясь, с полной уверенностью, что Энди идёт за ним. Что, собственно, и было правдой. Энди, отставив в сторону мысли о дедлайне и статье, последовал за этим внезапным лучом энергии через открытые ворота, из школьного двора — куда-то в совсем новую, неизведанную территорию. Комната Энди была такой же, как и он сам: функциональной, немного аскетичной, но со скрытыми деталями. Книжные полки, заваленные не только учебниками, но и потрёпанными томами Воннегута, Сэлинджера и сборниками статей Хантера Томпсона. Плакаты не с группами, а с кадрами из старых фильмов и обложками культовых журналов. И главный сюрприз — не телевизор, а старый, но добротный проектор, направленный на белую стену над письменным столом. Они сели на край кровати, оставив между собой пространство, которое сначала казалось необъятным. Энди запустил фильм. Титрам вторил только тихий гул проектора и далёкие звуки с улицы. Пока шёл фильм, они почти не разговаривали. Иногда Декстер громко смеялся над выходками молодого Итана Хоука, иногда Энди тихо фыркал в особенно пафосный, с его точки зрения, момент. Но в основном — тишина, наполненная образами с экрана. Эта тишина была не неловкой, а сосредоточенной. Они погрузились в историю, каждый по-своему: Энди — аналитически, сверяя с книгой; Декстер — всем сердцем, проживая каждую сцену. За окном медленно темнело. Синева сумерек сменилась густой чернотой ночи. Энди не включил свет. Темнота подстраивалась под кадры, делая изображение на стене единственным источником реальности в комнате. Они сидели ближе, чем в начале. Плечи почти соприкасались, чувствуя тепло друг друга сквозь тонкую ткань маек. (спойлер к фильму, сорян) И настала та самая сцена. Тихая, леденящая. Нил перед пистолетом отца. Безысходность, красивая и страшная. Выстрел. На экране — хаос, крики, отчаяние. В комнате — абсолютная тишина, нарушаемая только шепотом плёнки в проекторе. И тут Энди почувствовал дрожь. Лёгкую, едва уловимую вибрацию, идущую от тела рядом. Он медленно, чтобы не спугнуть момент, перевёл взгляд с трагедии на стене на лицо Декстера. Тот сидел, уставившись в экран, но слёзы текли по его щекам беззвучными, быстрыми ручейками. Он даже не пытался их смахнуть. Его тело содрогалось от подавленных всхлипов, которые он, казалось, даже сам не осознавал. Он плакал не громко, а глубоко и безнадёжно, как плачут от боли, которую давно носят в себе и только сейчас позволили ей вырваться наружу. Энди замер. Он никогда не плакал над фильмами. Его эмоциональный спектр в таких ситуациях ограничивался сухим анализом, ироничным комментарием или, в крайнем случае, тяжёлым вздохом. Он не был настроен на такую волну. Видеть Декстера — этого всегда сияющего, иногда наглого, иногда театрально-пафосного парня — в таком состоянии обнажённой уязвимости… это было ошеломляюще. Инстинкт подсказывал отодвинуться, сделать вид, что ничего не заметил, уйти в сторону и дать человеку прийти в себя. Но другой, новый, едва узнаваемый инстинкт заставил его остаться. Он не знал, как успокоить. Слова казались фальшивыми и ненужными. Вместо этого он, очень медленно и неуклюже, положил руку на напряжённую спину Декстера. А затем, после секунды колебаний, осторожно притянул его к себе, чтобы тот мог опереться головой на его плечо. Это был не объятие «всё будет хорошо». Это была опора. Молчаливое признание: «Я вижу твою боль. Ты не один. Держись на мне, если нужно». Декстер сначала напрягся от неожиданного прикосновения, но почти сразу обмяк. Он не развернулся, чтобы его лицо уткнулось в плечо Энди, он продолжал смотреть на экран, на финальные, печальные сцены, но теперь его дрожь стала чуть меньше, а слёзы текли уже не в пустоту, а на ткань футболки Энди. Они так и просидели до самых титров, в темноте, под грустную, пронзительную музыку. Проектор отбрасывал на их неподвижные фигуры мелькающий свет, а по стене, где только что разыгралась трагедия, теперь бежали имена создателей фильма. Реальность и вымысел сплелись в один плотный, эмоциональный клубок. Энди не отпускал. Он сидел, чувствуя тяжесть чужой головы на своём плече и влагу от слёз на своей коже, и понимал, что эта тишина и это простейшее физическое утешение значили куда больше, чем любая статья, любой саркастичный комментарий или любая школьная драма. Он впервые за долгое время был по-настоящему здесь, а не где-то в стороне, наблюдая за происходящим через призму иронии. Титры закончились. Последняя нота саундтрека растворилась в тишине комнаты, теперь нарушаемой только ровным гулом проектора, который продолжал светить пустым белым светом на стену. Декстер медленно выпрямился, оторвавшись от плеча Энди. Он провёл рукой по лицу, смахивая остатки слёз, и глухо, беззвучно откашлялся. Его лицо в призрачном свете от экрана казалось бледным и очень уставшим. Энди молча встал, щёлкнул выключателем на проекторе. Комната погрузилась в темноту, но через секунду зажёгся тусклый свет настольной лампы, отбрасывая тёплый жёлтый круг на пол и кровать. Он не смотрел прямо на Декстера, давая тому время собраться. Энди голосом, на удивление лишённым привычной насмешки: Воду принести? Или… что там у вас, актёры, пьют после тяжёлых сцен? Чай с лимоном? Декстер хрипло, пытаясь вернуть голосу твёрдость: Воды… воды нормально. Энди кивнул и вышел из комнаты. В кухне было тихо, мама уже ушла к себе. Он налил два стакана воды, дал себе несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Его собственная грудь сжималась от странного, нового чувства — не жалости, а скорее глубокой ответственности и неловкой нежности. Он вернулся, протянул стакан Декстеру. Тот взял его дрожащими руками и сделал несколько жадных глотков. Декстер поставив стакан, не глядя на Энди: Извини. Не ожидал, что так… накроет. Энди пожимая плечами, сел на стул у стола, напротив кровати: За что извиняться? Фильм на то и сделан. Если бы он не трогал, это был бы плохой фильм. — Он сделал паузу. — И ты… ты сейчас очень похож на него. На Нила. Не в плохом смысле. В смысле… понимания, что ты на своём месте. Декстер поднял на него взгляд. Его карие глаза, ещё влажные, были огромными и по-детски потерянными. Декстер: Я просто… я понял его. Понял до мурашек. Этот ужас перед тем, что от тебя ждут. И этот дикий, сумасшедший восторг, когда ты находишь то, ради чего готов… — Он не договорил, снова опустив голову. Энди смотрел на него, и в его голове уже складывались абзацы будущей статьи. Но это были не публичные слова. Они были только для него. Он встал. Энди: Ладно. Пойдём. Декстер удивлённо моргнул: Куда? Энди уже натягивал лёгкую куртку, хотя на улице было тепло. Энди: Домой тебя провожу. Уже поздно. И ты сейчас… не в самом адекватном состоянии, чтобы бродить по ночам один. Это не было предложением. Это была констатация факта. Забота, выраженная в сухой, практичной манере, которая была чисто эндиевской. Декстер, кажется, хотел возразить, что он не ребёнок, что сам справится. Но слова застряли у него в горле. Вместо этого он просто кивнул и поднялся с кровати. Они вышли в тёплую техасскую ночь. Воздух был густым и сладким от цветущих где-то кустов. Улицы их маленького городка были пустынны и освещены лишь редкими жёлтыми фонарями, отбрасывающими длинные тени. Они шли рядом, не касаясь друг друга, их шаги отдавались в ночной тишине. Сначала они молчали. Потом Декстер заговорил. Тихим, сбивчивым голосом он рассказывал о своём отце, который видел его только в бейсбольной форме. О матери, которая боялась, что театр сделает его «не таким». О страхе, что, выбрав сцену, он потеряет всё, что у него есть — даже ту шаткую позицию в компании Фила. Энди слушал. Не перебивал. Не давал советов. Просто слушал, изредка кивая или издавая неопределённый звук, подтверждающий, что он здесь, что он слышит. Когда они подошли к красивому двухэтажному дому Декстера на окраине, тот остановился. Декстер глядя на тёмные окна: Спасибо. За фильм. И… за всё. Энди кивнул: Не за что. Увидимся завтра в школе. И… удачи на репетиции. Декстер повернулся, чтобы уйти, но замер. Декстер: Энди. Тот поднял бровь. Декстер: Ты… ты же напишешь про это? Про спектакль? Энди посмотрел на него, на его лицо, всё ещё отмеченное следом от слёз, но теперь с твёрдым огоньком решимости внутри. Энди: Да. Но не так, как пишут обычно. Не рекламную статью. Напишу правду. Они ещё секунду смотрели друг на друга в свете уличного фонаря. Потом Декстер слабо улыбнулся, развернулся и скрылся в доме. Энди постоял ещё немного, глядя на закрытую дверь. Потом засунул руки в карманы и медленно пошёл обратно, в одиночестве, под тёплым ночным небом. Но одиночество это теперь было другим. Оно было наполнено смыслом, новыми мыслями и тихим, твёрдым обещанием, которое он дал не только Декстеру, но и самому себе. Медпункт пахло антисептиком и старой линолеумом — запах, знакомый каждому школьнику. Энди вошёл, потирая плечо, на которое пришелся жёсткий толчок во время хаотичной игры в футбол на физре. Боль была не сильной, скорее унизительной. Он никогда не считал себя физически крепким и предпочитал держаться подальше от таких грубых контактов, но сегодня не повезло. В помещении было тихо. И не пусто. На жестком пластиковом стуле у окна сидела Ронда. Она смотрела в стекло, но взгляд её был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Её обычная осанка победительницы сменилась сутулой позой, а яркий макияж сегодня не мог скрыть усталости вокруг глаз. Она выглядела не просто грустной — она выглядела потерянной. Энди прерывая тишину, но не слишком громко: Где медсестра? Ронда не поворачиваясь: Ушла на обед. Вернётся не скоро. Энди кивнул и присел на кушетку напротив, оттягивая воротник футболки, чтобы посмотреть на ушиб. Боль уже стихала, оставалось лишь раздражение. Энди: Ты… что? Болит что-то? — Спросил он без особого любопытства, скорее из вежливости. Ронда: Нет. Просто… с уроков хочу уйти. А больше некуда. Энди понимающе кивнул. Он знал это чувство — когда стены школы начинают давить, а единственным убежищем становится это безликое, пахнущее лекарствами помещение. Наступила тягучая, но не неловкая тишина. Они оба были в своих мыслях. Потом Ронда не выдержала. Слова сорвались с её губ тихо, но отчаянно, как будто она долго держала их запертыми. Ронда: Я хочу бросить Фила. Энди медленно поднял на неё взгляд. Это часто случалось. Не с такими как Ронда, конечно, но мало знакомые ему люди — тихони, странные ребята из других классов — почему-то находили в нём исповедника. Может, потому что он умел слушать, не перебивая, а его лицо, обычно лишённое осуждения или чрезмерного сочувствия, было как чистый лист. И они знали — что бы они ни сказали, Энди Уорхол не побежит сплетничать. Он был безопасен. Энди спокойно, как констатируя факт: С чего это вдруг? Кажется, вы идеально подходите друг другу. Король и королева школы. Ронда повернулась к нему, и в её глазах вспыхнуло что-то горькое и живое: Я устала от него, Энди! Встречаться с ним — это будто знать своё скучное, предсказуемое будущее наперёд. В школе — мы популярная пара. После выпуска — его отец устроит его на свою фирму, мы поженимся, я забеременею, не услышав от него ни одного искреннего комплимента, ничего настоящего. Мы будем постоянно скандалить, потому что будем смертельно надоедать друг другу. И в итоге — развод, ребёнок останется со мной, а он будет ходить гордым, вечно молодым холостяком, вспоминая свои школьные подвиги! — Она выдохнула, её грудь тяжело вздымалась. — Я не хочу этого! Я не хочу его сухих объятий по расписанию. Не хочу его страстных поцелуев, которые не приносят никакого удовольствия, а только демонстрируют власть. Не хочу его грубого тона, когда что-то идёт не по его плану. Я хочу… я хочу чего-то романтичного! Милого. Доброго. Грациозного. Кто будет слушать и понимать. Энди слушал, и его профессиональное любопытство журналиста боролось с личным удивлением. Он никогда не думал, что Ронда способна на такой глубинный, трезвый и циничный самоанализ. Она видела ловушку, в которую сама же и зашла, и панически искала из неё выход. Он подумал секунду. А потом его губы тронула знакомая кривая улыбка. Глаза блеснули озорством, смешанным с вызовом. Энди: Даниэль. Ронда моргнула, сбитая с толку. Ронда: Что? Энди: Даниэль Хейс. Ну а что? — Он откинулся на кушетке, скрестив руки. — Он высокий. Симпатичный, хоть и бледный, как привидение. Воспитанный — его мама учитель этикета, кажется. Стройный, а не груда мышц, как Фил. Со стороны выглядит как принц из старой сказки, кстати, вся его семья такая — тихая, аристократичная. — Он сделал паузу для драматического эффекта. — Ты не видела его в той шёлковой чёрной рубашке на выпускном девятого класса? Я видел. Если бы ты тогда его увидела, сразу бы влюбилась. Он в ней выглядел так, будто собирается не на школьный бал, а на тайную встречу в богемном парижском кабаре. Предложение висело в воздухе — нелепое, дерзкое, но отчего-то не лишённое странной логики. Даниэль, долговязый, тихий парень, который хорошо бегал и пел басом в школьном гимне. Полная противоположность Филу. Ронда задумалась. Её взгляд, только что полный отчаяния, стал расфокусированным, задумчивым. Она не отвергла идею с ходу. Она её рассматривала. На её лице промелькнула тень улыбки — не той, что для показухи, а настоящей, заинтересованной. Ронда медленно: Даниэль… Он никогда даже не смотрел в мою сторону. Энди пожимая плечами: Может, потому что ты всегда была с Филом, излучая ауру «неприкосновенной собственности». А может, он просто стесняется. Но если ты хочешь чего-то «милого, доброго и грациозного»… — Он развёл руками, как бы говоря: «Вот тебе кандидат. Дикий, но вариант». В этот момент дверь медпункта скрипнула, и вошла медсестра. Магия приватного разговора рассыпалась. Ронда быстро встала, поправила юбку. Она бросила на Энди быстрый, оценивающий взгляд, в котором читалась благодарность и зарождающееся любопытство. Ронда шёпотом, прежде чем выйти: Спасибо, Уорхол. Ты… странный. Но спасибо. И она вышла, оставив Энди одного с медсестрой и с мыслью, что он, возможно, только что невольно стал соавтором самого громкого школьного сюжета следующей недели. Он усмехнулся про себя. Жизнь, определённо, становилась интереснее, чем любая газетная колонка.