Иерархия лжи

Рычание двигателя сменило тишину ожидания, и автобус, наконец, тронулся в путь, погружаясь в густую техасскую ночь. За окнами поплыли тёмные силуэты полей, изредка прорезаемые одинокими огнями ранчо. Впереди, на двухместном сиденье, сидела Эмми. Её подруга Нора, увидев, что её парень освободился, с хихиканьем перебралась к нему, оставив место пустым. Баки, весь вечер копавшийся в своей решимости, набрал воздуха, подошёл и, запинаясь, спросил, не против ли она. Эмми улыбнулась и покачала головой: «Конечно нет». Они заговорили — сначала о конкурсе дебатов, потом о странностях учителя химии. Получалось. Неидеально, неровно, но Баки светился изнутри, как фонарик с новой батарейкой. Энди наблюдал за этим краем глаза, сидя один у своего окна. Его пальцы уже нащупали в кармане потрёпанный плеер, когда соседнее кресло с лёгким скрипком опустело под чьим-то весом. Энди не отрываясь от ночного пейзажа: Чего тебе, Декс? Убежище от своих? Декстер развалился на сиденье, вытянув длинные ноги в проход. Его майка, едва прикрывавшая загорелый торс, поднялась, обнажив полоску плоского живота. Энди взгляд на секунду, против его воли, метнулся туда, прежде чем вернуться к веселому, нагловатому лицу Декстера. Декстер: Скучно. Филл уснул, храпит, как бульдозер. Кто меня теперь развлекать будет? Твоя физиономия хоть интересная. — Он говорил это с ленивой ухмылкой, но в его глазах не было насмешки. Было любопытство. Его взгляд упал на плеер в руках Энди. Декстер: О, а что слушаешь? Давай вместе послушаем. Поделишься наушником для товарища по несчастью? Энди покосившись на него с выражением «ты серьёзно?»: Сомневаюсь, что у нас один вкус в музыке. Ты, наверное, слушаешь только стадионный рок, под который можно качать железо. Декстер фыркнул и, не дожидаясь разрешения, быстрым движением выхватил один из наушников-«капелек» и вставил себе в ухо. Второй всё ещё болтался в ухе Энди. Расстояние между ними внезапно сократилось до длины тонкого белого провода. Декстер: Ну и что? Открывай мир, Уорхол. Включай. Или боишься, что твой утончённый вкус меня шокирует? Энди, пойманный на слове и на действии, с лёгким раздражением щёлкнул кнопку. Из динамиков полились первые, нервные гитарные переборы, за которыми последовал хриплый, полный отчаяния и печали вокал. Это была не попса, не хард-рок. Это был настоящий, сырой гранж, группа из андеграунда, которую Энди считал своим маленьким музыкальным секретом. Энди с вызовом: Ну? Достаточно похожая музыка, которую может слушать гик, как я? Жди теперь соло на воздушной гитаре. Но Декстера не корчило от отвращения. Он слушал. Глаза его, сначала широко раскрытые от удивления, постепенно сузились, а губы растянулись в широкой, неподдельной улыбке узнавания. Декстер чуть тише, почти шёпотом, чтобы не услышали другие: «Weezer»...Я тоже их слушаю. Энди резко повернул к нему голову. На его обычно невозмутимом лице читалось неподдельное изумление. Это не могло быть совпадением. Он молча перемотал на следующий трек. Более мрачный, с лид-гитарой, режущей, как стекло. Декстер тут же отбил ритм пальцами по колену. Он знал эту песню. И следующую. И ту, что была после. Они сидели, прикованные одним проводом к одному источнику звука, в полумраке автобуса, где все либо спали, либо тихо болтали. Декстер, популярный парень (пусть и на птичьих правах), и Энди, ироничный изгой-журналист, слушали одну и ту же андеграундную музыку. И Декстер знал её не поверхностно — он мурлыкал под гитарные партии, кивал в такт барабанным сбивкам. Музыка заполнила пространство между ними, сделав ненужными слова. Провод наушника стал физическим воплощением этой неожиданной, тревожащей связи. Энди больше не смотрел в окно. Он смотрел на профиль Декстера, освещённый мелькающими огнями встречных машин, на то, как тот закрыл глаза, полностью отдавшись звуку. И впервые за долгое время Энди Уорхол не знал, что сказать. Его главное оружие — ирония — вдруг оказалось бесполезным. Осталось только удивление и странное, щемящее чувство общности в этом тёмном, гудящем коконе, несущем их сквозь ночь. Музыка сменилась с бунтарского панка на меланхоличные, струящиеся звуки Radiohead. Энди уставился в темноту за окном, позволяя звукам омывать его. Он не сразу заметил, как вес на его левом плече постепенно увеличивается. Всегда энергичный, вечно находящийся в движении Декстер утих. Его дыхание стало глубоким и ровным, ресницы отбросили тени на скулы. Он уснул. Его голова теперь лежала целиком на плече Энди, тёплый висок прижавшись к кости. Наушник всё ещё торчал в его ухе, из него доносился тихий шепот Тома Йорка. Энди не шевельнулся. Он не оттолкнул его с отвращением, но и не ощутил прилива радости или нежности. Это был факт, как спущенное колесо или жара. Просто ещё одна странность этого бесконечного дня. Лишь изредка он морщился, слегка поводя напрягшимся плечом — голова Декстера была тяжелой, а собственные плечи Энди, как он сам считал, были больше для ношения сарказма, а не спящих мачо-неудачников. «Какие сны могут сниться этому придурку под Radiohead?» — подумал Энди, украдкой глядя на спящее лицо в полуметре от своего. «Наверное, что-то простое. Победу в матче. Уважение Фила. Или, может, ему тоже снятся бесконечные коридоры и тревога, как в этой песне?» Мысль казалась нелепой, но отчего-то застряла. В этот момент по проходу, покачиваясь в такт движению автобуса, прошла Ронда. Она возвращалась с задних рядов, и её взгляд, скользнув по спящему Декстеру, зацепился за Энди. Её брови поползли вверх. Картина была более чем красноречивая: её парень Фил храпел в другом конце автобуса, а его «прихвостень» Декстер мирно почивал на плече школьного «гей-ботаника». Энди не смутился. Он не отдернулся и не стал что-то объяснять. Он просто встретил её взгляд. А затем медленно, с преувеличенной усталостью, перевёл глаза на прилипшую к нему голову Декстера и снова на Ронду. Его взгляд говорил яснее слов: «Смотри. Посмотри, что за бред творится. Сам не понимаю, как это вышло. И что мне с этим теперь делать?» Ронда замерла на секунду. Потом её губы дрогнули. Она усмехнулась. Но это была не та её обычная, злобная и высокомерная усмешка, которую она бросала чирлидершам команд-соперниц или неудачливым поклонникам. Эта усмешка была… иной. Более мягкой. Она покачала головой, глядя на Декстера с каким-то почти снисходительным пониманием, будто наблюдала за проказничеством младшего брата, который заснул в самом нелепом месте. Она ничего не сказала, лишь с лёгким, едва слышным фырканьем прошла дальше, к своему месту. Автобус качался на ночной дороге. В ухе у Энди пел Том Йорк, а в левом — посапывал Декстер. И в голове у Энди, вопреки всему, всплыли слова Эмми, сказанные всего пару часов назад: «Мы как сёстры друг для друга. И в порядке вещей, что старшие сёстры смеются над необычными увлечениями младших». Может быть, это «братство» или что-то вроде того, работало и здесь, в этой запутанной паутине школьных ролей? Может, Ронда, видя Декстера таким — уязвимым и глупым во сне, — на секунду перестала видеть в нём лишь низкорангового члена своей стаи, а увидела того самого «младшего брата»? А его, Энди, в этой странной мизансцене — не как угрозу или изгоя, а как… что? Няньку? Союзника по несчастью? Мысль была настолько абсурдной, что Энди чуть не фыркнул. Но он не стал шевелиться. Он просто сидел, слушал музыку и чувствовал тяжесть чужой головы на своём плече, размышляя о семейственности, иерархиях и о том, как Radiohead, оказывается, отлично подходит для саундтрека к самым нелепым моментам жизни. Гул двигателя и равномерная качка сделали своё дело. Один за другим подростки в автобусе клевали носами, погружаясь в сон. Даже вечно напряжённый Баки, склонившись к собственному плечу, тихо посапывал. В салоне царила тёмная, тёплая тишина, нарушаемая только храпом Фила и скрипом сидений. Энди в конце концов тоже сдался. Тяжесть на плече стала привычной, музыка в одном ухе сменилась тишиной, когда плеер разрядился. Он уснул, сидя прямо, с головой Декстера, всё ещё прижатой к нему. Первые солнечные лучи, острые и золотые, как лезвия, ударили в лобовое стекло, разрезав предрассветный синий сумрак. Они попали прямо в лицо Спайку, дремавшему у окна. Он заворчал, потянулся, и его тёмные глаза, обычно такие острые и насмешливые, на секунду оказались слепыми от света. Затем он фыркнул, протёр лицо и огляделся. Увидел спящий автобус, своих товарищей, разваленных в нелепых позах. На его лице расплылась широкая, озорная улыбка. Он резко толкнул локтем своего соседа, долговязого Даниэля, который годился в бейсболе только из за быстрого бега. Сейчас он спал, открыв рот. Спайк: Эй, Дэнни! Просыпайся! Пора голосить! Даниэль не открывая глаз, бормоча: М-что?.. Где мяч?.. Не объясняя, Спайк взял первый аккорд — громко, фальшиво и с невероятной энергией. Он запел школьный гимн, тот самый, что звучал на каждой линейке, патриотичный и немного помпезный. Даниэль, наконец поняв, что от него хотят, неуверенно, но громко подхватил. Его голос был низким и гудящим, как шмель. Это сработало, как ледяная вода. Кто-то застонал, кто-то засмеялся сквозь сон. Но постепенно, один за другим, голоса начали присоединяться. Сначала парни с задних рядов, потом девчонки спереди. Пели сонно, хрипло, но с нарастающим чувством — это был их ритуал, их племенной клич после победы. Гимн школы сменился неофициальным, но куда более любимым гимном их бейсбольной команды — бодрой, глуповатой песенкой с куплетами про каждый удар и каждый ауф. Энди проснулся плавно, как всплывает со дна. Сначала сознание зафиксировало жёсткое сиденье под собой, затем — странную пустоту и лёгкость на левом плече. И только потом — громкое, радостное пение, заполнявшее автобус. Он медленно открыл глаза, моргнул, приспособляясь к свету. Его лицо было спокойным, отстранённым, как у наблюдателя, фиксирующего интересный социальный феномен. Декстер, напротив, вздрогнул всем телом, как от электрического разряда. Он подпрыгнул на сиденье, выпрямившись, его глаза были дикими и непонимающими секунду. Затем он увидел поющих, услышал знакомый мотив, и его лицо озарилось мгновенной, бездумной радостью. Он резко, почти грубо, сунул наушник, который всё ещё болтался у его уха, обратно в руку Энди, даже не глядя на него, и, широко открыв рот, присоединился к хору. Его голос был сильным и чистым, и он пел с таким искренним воодушевлением, будто это был гимн его личной свободы, а не школьной команды. Энди наблюдал за ним краем глаза, затем его взгляд поплыл по салону. Он с удивлением уловил в общем гуле два других голоса. Чистый, звонкий, старательно попадающий в ноты голос Эмми. И рядом — нервный, чуть срывающийся на фальцет, но отчаянно старающийся голос Баки. Они пели. Баки пел гимн бейсбольной команды. Для Энди, знавшего его отношение к спорту вообще и к этому «стадному инстинкту» в частности, это было откровением. Мило, — подумал Энди с невольной, внутренней улыбкой. И странно. Он так и не присоединился к пению. Он просто сидел, слушал этот хор пробуждающейся юности, чувствовал на ладони ещё тёплый от чужого уха наушник и смотрел в окно, где проносился уже знакомый, приближающийся к городу пейзаж. Эта ночь, начавшаяся со сдутого колеса и закончившаяся общим пением в лучах восхода, оказалась куда насыщеннее любой статьи в «Школьном гудке». И, возможно, материал для новой, самой интересной из них, только что проснулся рядом с ним и орал во всё горло, совершенно не стесняясь. Солнце в столовой было таким же палящим, как и на том шоссе, но здесь оно преломлялось в липких окнах и падало на столы жёлтыми, пыльными квадратами. Энди сидел за своим обычным столом в дальней углу, где столкнулись две тени, образуя островок относительной прохлады. Рядом, как всегда, копошился Баки, но сегодня к ним присоединилась неожиданная гостья — Эмми. Она сидела напротив Баки, и они о чём-то оживлённо, но тихо болтали. Энди улавливал обрывки: «...а если рассмотреть парадокс Шрёдингера с точки зрения социальных взаимодействий в старшей школе...» — несся поток сознания Баки. «...То окажется, что мы все одновременно и популярны, и изгои, пока на нас не посмотрят?» — с лёгким смешком парировала Эмми. Типичный разговор двух странных подростков, нашедших общую частоту. Перед Энди не было подноса с безвкусной столовской едой. Лежала потрёпанная тетрадь по английскому и одно зелёное яблоко, настолько кислое, что от одного взгляда сводило скулы — именно такое он и любил. Он механически делал домашку, которую поленился сделать вчера, погружённый в мир строчек, где ему было спокойнее, чем в реальном гуле столовой. Внезапно пространство за столом изменилось. На скамью рядом с Энди грузно опустился кто-то большой, отбрасывая широкую тень. Пахнуло сандаловым мылом, жареным картофелем и дерзкой уверенностью. Декстер, с подносом, заваленным едой, и со своей наглой, лучезарной улыбкой, повернулся к Энди. Декстер: Ну что, главред? Уже думал, как впишешь меня в газету? Сценарий написал, где я спасаю матч в последнюю секунду? — Он говорил громко, нарочито, как будто играл для невидимой аудитории, но его карие глаза были прикованы к Энди с деловым интересом. Энди не поднял взгляда от тетради, лишь закончил выводить предложение. Энди: Да. Думал. Твой тот удар в седьмом иннинге был действительно хорош. Чистый, резкий. Хотя его видели только я, Саманта с фотоаппаратом и Баки, который в тот момент считал ворон. Тренер отвлёкся и ругался с судьей, а все остальные, как стадо, смотрели только на Фила, который чесал затылок. — Наконец он поднял глаза, встретившись взглядом с Декстером. — Но я напишу. Про тебя. И про Джесс Крайм, как и договаривались. Декстер сиял. Он откусил огромный кусок сэндвича и, жуя, продолжил: Декстер: А вставишь на пол-страницы мою самую удачную фотографию? Ну, чтоб фанатки знали героя в лицо. И чтоб Фил обзавидовался. — В его тоне сквозила шутка, но где-то глубоко — крошечная, детская надежда на признание. Энди усмехнулся. Небольшая, кривая улыбка тронула его губы. Он правда считал Декстера красивым в этой небрежной, жизненной манере — с чёрными, всегда чуть растрёпанными волосами и карими глазами, в которых смешались дерзость и какая-то неуверенность, пухлые губы, которым завидовали девчонки, загорелая кожа. Но дразнить его было куда интереснее. Энди: Вряд ли у тебя есть удачная фотография, Декс. На всех школьных ты либо с закрытыми глазами, либо корчишь рожу. Саманта сказала, что у тебя аллергия на хорошие кадры. — Он взял яблоко и откусил, сохраняя невозмутимое выражение лица. И вот оно — сработало. В Декстере, как по щелчку, проснулся актёр и королева драмы. Он отставил поднос, приложил руку к сердцу, изобразив немую агонию. Его лицо стало театральной маской глубокой трагедии. Декстер голосом, полным пафоса: Жестоко! Ты ранил меня в самое сердце, Уорхол! Я — тень, призрак, неприкаянный дух, обречённый на вечную жизнь в плохих ракурсах! — Он сделал паузу, смотря на Энди с комичным укором. — А в средней школе, между прочим, мой Гамлет вызывал слёзы у всего зала! Миссис Торнтон говорила, что у меня дар! Энди действительно что-то слышал про театральный кружок в прошлом Декстера. Видимо, там он и натренировал эту способность моментально перевоплощаться, эту слегка преувеличенную харизму. Было в этом что-то обнажённое и… откровенное. В отличие от притворной крутизны его нынешних друзей в бейсбольной команде. Баки и Эмми прервали свой разговор, наблюдая за этой сценой. Баки смотрел с опаской, как на непредсказуемое природное явление. Эмми — с весёлым интересом, прикрыв улыбку ладонью. Энди пожимая плечами, но в глазах у него мелькала искорка азарта: Гамлет? Сомневаюсь. Скорее, придворный шут. Но ладно. Если хочешь фото — приходи после уроков в газетный кружок. Посмотрим, сможет ли Саманта запечатлеть твой «дар» между приступами нарциссизма. Если, конечно, у тебя хватит смелости появиться там, где пахнет бумагой и интеллектом, а не потом и накачанным эго. Это был вызов. Приглашение. И граница, перейти которую значило сделать серьёзный шаг прочь от привычной стаи. Декстер замер на секунду, его театральная маска спала. Он смотрел на Энди, потом на Баки и Эмми за столом — на этот странный, но цельный маленький мирок. Потом его лицо снова осветила улыбка, но на этот раз менее широкая и более настоящая. Декстер: Брось. После того как я пережил твою музыку и уснул на твоём костлявом плече, газетный кружок — это как курорт. Четвёртый урок, да? Я буду. С моим самым фотогеничным профилем. Звонок с третьего урока прозвучал для Декстера как стартовый пистолет. Он медленно, стараясь не выглядеть торопливым, направился к библиотеке, в сторону от привычных маршрутов — спортзала, шумной лестницы, где тусовалась его компания. Каждый шаг по тихому коридору отдавался гулко в его ушах. Внутри всё было иначе, чем снаружи. За маской уверенности клубилось нервное смятение. Каждое взаимодействие с Энди за последние дни — тот разговор на обочине, общий наушник в ночном автобусе, его спина, когда он уходил после обеда — вызывало в Декстере странный коктейль чувств. Было приятно. Волнующе. И чертовски страшно, потому что это выбивало его из привычной, хоть и неудобной, роли. Он шёл на территорию, где правила диктовал не Фил, а кто-то другой. Дверь библиотеки была массивной и тяжёлой. Декстер толкнул её плечом, и его встретила тишина. Не полная, а густая, насыщенная запахом старой бумаги, пыли и дерева. После гвалта столовой и криков в раздевалке это было как погружение в другую стихию. У дальней стены, на фоне большого белого полотна, которое кто-то использовал как импровизированный фон, стояла Саманта. Её невозможно было не заметить: две ярко-белые косички, как антенны, алое пятно помады на губах, а на ней — клетчатая рубашка и джинсы, та самая «фермерская» одежда, из-за которой её когда-то дразнили. Теперь это был её сознательный, вызывающий стиль. Она громко щёлкала фотоаппаратом, ловя свет от высокого окна, и её энергия казалась здесь инородным, но ярким телом. Увидев Декстера, она не удивилась. Лишь резко мотнула головой вглубь библиотеки, в сторону высоких, похожих на каньоны, рядов книжных стеллажей, не прерывая съёмку. Мол, иди туда, он где-то там. Декстер кивнул и двинулся в указанном направлении. Он шёл по библиотеке не как по знакомому месту, а как по музею древностей, где каждое неловкое движение может что-нибудь разрушить. Полки, уходящие под потолок, давили на него своей мудростью и тишиной. Он протянул руку, проводя пальцами по корешкам старых томов, чувствуя шершавую кожу переплётов. И тут случилось. Его локоть задел край выступающей книги на неустойчивой стопке. Негромкий, но отчётливый в тишине звук — и три толстых тома с глухим стуком рухнули на пол, поднимая облачко пыли. Декстер замер, внутренне содрогнувшись. Идиот. Криворукий идиот. Из-за соседнего стеллажа появился Энди. Он держал в руках пару журналов и смотрел на Декстера с тем же спокойным, оценивающим выражением, что и всегда. Его взгляд скользнул с лица Декстера на разбросанные книги, а затем обратно. Декстер неловко ухмыльнулся, чувствуя, как горит лицо. Декстер: Э-э… Прости. Я, кажется, не в той весовой категории для твоей библиотеки. Он тут же присел на корточки, торопливо начав собирать книги. Энди молча последовал его примеру. Они оказались рядом, в узком проходе между стеллажами, их головы почти соприкасались. Декстер ловил краем глаза профиль Энди, его сосредоточенные движения. Он протянул ему самую толстую книгу — какой-то справочник по истории Техаса. Декстер тише: Вот, держи. Энди взял книгу, их пальцы на секунду соприкоснулись. Энди: Не переживай. Эти книги падают раз в неделю. Просто библиотекарь миссис Клейн думает, что это призрак бывшего завуча. — В его голосе не было раздражения, лишь лёгкая, сухая ирония. Они водворили книги на место. Встали. Тишина вокруг снова сомкнулась, но теперь она была не пугающей, а интимной. Они стояли так близко в этом узком пространстве, заваленном словами и историями, далёком от всего, что составляло обычный мир Декстера. Энди вытер пыль с рук о бока джинсов и наконец прямо посмотрел на Декстера. Энди: Ну что, готов к бессмертию? Саманта уже соскучилась по живой натуре. Обычно она снимает только пыльные фолианты и Баки, когда он засыпает над энциклопедией. Это было приглашение. Не такое уж и страшное. Декстер выдохнул, и часть напряжения ушла. Улыбка, появившаяся на его лице, на этот раз была не наигранной, а облегчённой. Декстер: Больше, чем готов. Покажи, где моя слава. Они вернулись к белому полотну, где Саманта уже нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, как борзая на старте. Декстер встал на отмеченное скотчем место, инстинктивно приняв привычную позу — вес на одну ногу, руки скрещены на груди, подбородок слегка приподнят. Его наглая, «крутая» улыбка вернулась на лицо, но теперь в ней читалась и доля самоиронии — он понимал театральность момента. Саманта прищурилась, глядя в видоискатель, потом начала кружить вокруг него, как шаман вокруг ритуального столба, ища идеальный ракурс. Она приседала, вставала на цыпочки, отходила назад, бормоча себе под нос: «Свет от окна тебе в волосы играет… а тень от носа слишком резкая… подбородок, Декс, опусти на миллиметр, не задирай, а то как петух…» Энди стоял поодаль, прислонившись спиной к надёжному стеллажу (книги, наученные горьким опытом, не шелохнулись). Он скрестил руки на груди — зеркально Декстеру, но его поза была расслабленной, наблюдательной. Он смотрел не на процесс, а на Декстера. Видел, как тот старается, как ловит каждое слово Саманты, как его поза, при всей её показной уверенности, была немного напряжённой, словно он всё-таки боялся выглядеть глупо. Щелчок затвора. Ещё один. Саманта выпрямилась, с довольным видом проверяя снимки на маленьком экране. — Готово! Идём смотреть, примадонна! Все трое склонились над фотоаппаратом. На экране был Декстер. Но не тот, которого все видели в коридорах. Свет падал на него так, что подчёркивал резкие скулы и длинные ресницы. Улыбка на одном из кадров вышла не наглой, а открытой, почти застенчивой. На другом — он смотрел куда-то в сторону, и в его взгляде была задумчивость, которую Энди видел только тогда, когда Декстер слушал музыку в наушниках. Декстер свистнул, его глаза расширились от искреннего удивления. Декстер: Чёрт… Идеально. Я и не знал, что могу так выглядеть. — В его голосе прозвучала неподдельная, детская радость от открытия. Энди стоял ближе всех к экрану. Он кивнул, его профессиональный взгляд журналиста оценивал кадр. Энди: Неплохо. Очень неплохо. — Затем он поднял глаза на самого Декстера, а не на его изображение. Голос его стал тише, но от этого слова прозвучали только весомее. — Мог бы видеть подобное чаще. Если бы, например, не занимался бейсболом исключительно ради статуса, а вернулся в театральный кружок. Там, наверное, до сих пор не хватает приличного Гамлета. Слова повисли в тихой библиотеке, громче любого щелчка затвора. Декстер замер. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись чистым, немым изумлением. Он смотрел на Энди, как будто тот только что сказал что-то на забытом языке. Возвращение в театральный кружок. Никто. Никто никогда этого не говорил. Не предлагал. Не намекал. Бейсбол это круто. Бейсбол давал пропуск в нужную компанию, пусть и на задворки. Бейсбол был нормальным. Он иногда, в самые тихие моменты, ловил себя на воспоминаниях: запахе кулисной пыли, трепете перед выходом на сцену, хриплых поздравлениях после спектакля. Но он тут же гнал эти мысли прочь. Это было детское, глупое, не крутое. А что, если…? Саманта, почувствовав смену атмосферы, отошла в сторону, делая вид, что копается в настройках камеры, но на самом деле внимательно слушая. Декстер не нашёлся, что ответить. Он просто стоял перед белым полотном, в луче библиотечного света, чувствуя, как старая, удобная маска «крутого парня» дала трещину. И сквозь неё выглянуло что-то другое. Что-то, что Энди, кажется, видел с самого начала. Слова Энди прозвучали не как лекция, а как тихое, но твёрдое заявление. Он не отводил взгляда от Декстера, и в его карих глазах не было ни насмешки, ни жалости. Была лишь спокойная, рациональная убеждённость. Энди продолжил, слегка мну в воздухе, подбирая точные слова: «Я считаю театр крутым. Там есть драма, текст, персонажи, которых нужно прожить изнутри. Это сложнее, чем отбить мяч. Хотя, стоп.» Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. «На самом деле, ты не должен делать что-либо исключительно, чтобы показаться крутым в глазах других. Это тупик. Если тебе это нравится, если это зажигает что-то внутри — вот на что надо смотреть. А мнение других…» Он махнул рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. «Оно меняется. Сейчас над тобой смеются за одно, завтра будут аплодировать за то же самое. Вся эта школьная иерархия — она как песок. Сегодня ты на вершине дюны, завтра ветер переменится, и ты окажешься внизу. Бессмысленная гонка.» Энди на секунду замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он искал в памяти подходящий пример. Потом он снова посмотрел на Декстера, и в уголке его рта дрогнул призрак улыбки. «Помнишь, мы в прошлом году на истории кино смотрели старые интервью? Может, в школе над Брэдом Питом тоже смеялись. Называли его странным, слишком тихим, слишком… не таким. А может, и нет. Неважно. Смотри, сейчас уже никто над ним не смеётся. Потому что он нашёл своё. И делал то, что ему нравилось, а не то, что диктовала стая вокруг.» Он говорил это с такой неприкрытой, почти жестокой честностью, что у Декстера перехватило дыхание. Это было не то пустое «будь собой», которое можно прочитать на дешёвой открытке. Это был анализ, разбор механизмов, к которым Энди, как внимательный наблюдатель и журналист, давно присмотрелся. И он применял этот анализ к нему, к Декстеру. Декстер стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Не потому что это было страшно, а потому что впервые за долгое время кто-то говорил с ним не как с функцией («игрок второй базы», «парень из компании Фила»), а как с человеком, у которого могут быть свои, отдельные от стаи, желания. Кто-то видел в нём не просто тело для фотосессии, а потенциального Гамлета. Саманта, больше не выдержав, фыркнула, но не злорадно, а с одобрением. Саманта: Он прав, знаешь ли. Я тоже «странная». Но мои странности теперь печатаются в школьной газете и выигрывают местные конкурсы. А те, кто смеялся над моей одеждой, теперь сами носят клетку, потому что это «в тренде». Ирония, да? Декстер медленно кивнул. Он смотрел то на Энди, то на свой портрет на экране фотоаппарата. На том фото он не пытался казаться крутым. Он просто был. И выглядел… настоящим. Сильным по-другому. «Ты…» — начал он, голос был хрипловатым. Он откашлялся. «Ты слишком много думаешь, Уорхол. Мозг перегреется.» Но в его шутке не было прежней защиты. Была растерянность и какая-то новая, трепетная надежда. Энди пожал плечами, наконец отрываясь от стеллажа. Энди: Зато твой мозг, похоже, как раз начал работать в правильном направлении. Идёшь на репетицию? — Он кивнул в сторону двери, как будто вопрос о возвращении в театральный кружок был уже решён. И в этот момент Декстер понял, что, возможно, это и есть самый крутой поступок — не бить по мячу на глазах у всех, а сделать шаг в сторону от ожиданий, под прицельным, понимающим взглядом того, кто видит тебя насквозь. Энди увидел, как напряглись плечи Декстера при упоминании ухода из бейсбола. Он поймал этот момент и тут же скорректировал траекторию. Его голос стал ещё спокойнее, рассудительнее, как у старшего брата, который объясняет что-то очевидное, но важное. Энди: Я не говорю тебе уходить из бейсбола совсем. Не в этом смысл. — Он сделал небольшую паузу, подбирая точные слова. — Если хочешь играть — играй. Если это приносит тебе кайф, адреналин, чувство команды — ради бога. Но делай это для себя. А не потому, что это билет в компанию к Филу. Он оглянулся, будто проверяя, что их не подслушивают, хотя в библиотеке кроме них и Саманты никого не было. Энди: Эмми мне недавно сказала кое-что. Она стала чирлидершей не только потому, что это «круто» или «мило». Она хочет в будущем стать спортивным журналистом или комментатором. Видит это как ступеньку, способ изучить спортивную кухню изнутри. — Он прищурился, изучая реакцию Декстера. — Я ведь не знаю. Может, у тебя тоже есть такая… скрытная, прагматичная цель. Может, ты хочешь стать тренером. Или спортивным агентом. Или просто любишь игру. И это нормально. Энди сделал шаг ближе, сократив дистанцию. Его голос стал почти конфиденциальным. Энди: Но сцена… — Он выдержал эффектную паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый мастерски отточенный сарказм, смешанный теперь с искренним восхищением. — Сцена, Декс, это, конечно, по-круче, не правда ли? На поле ты — часть механизма. Часть команды. Ты повторяешь заученные движения. А на сцене… ты становишься кем-то другим. Ты проживаешь чужую жизнь, говоришь слова, которые, может, никогда бы не сказал сам. Ты заставляешь людей плакать, смеяться, забывать о том, кто они. Это же магия. Примитивная, сырая, но магия. И у тебя для этого есть дар. Миссис Торнтон была права. Он отступил назад, снова прислонившись к стеллажу, как будто выпустив из себя эту тираду. Он не настаивал. Он просто выложил перед Декстером два варианта, расставил акценты и дал ему самому всё обдумать. Это было не давление, а предложение. Возможность взглянуть на свою жизнь под другим углом. Декстер слушал, заворожённый. Его ум, обычно занятый расчётом следующей шутки или способом вписаться в разговор, работал на пределе. Слова Энди про Эмми поразили его. Он никогда не думал, что за улыбками и помпонами может скрываться такой расчётливый, умный план. Это заставило его задуматься: а зачем он здесь? Правда ли он любит бейсбол? Или это просто инерция, страх быть выброшенным из «популярного» потока? А потом прозвучали слова про сцену. Про магию. И что-то внутри Декстера, давно уснувшее, дрогнуло и потянулось к свету. Он вспомнил тот трепет, который не шёл ни в какое сравнение с адреналином от удачной игры. Вспомнил силу, с которой он мог держать внимание целого зала, произнося монолог, а не просто замахиваясь битой. Он молчал так долго, что даже Саманта перестала притворяться, что возится с камерой, и смотрела на него. Наконец Декстер вздохнул. Глубоко. И когда он снова посмотрел на Энди, в его глазах была не растерянность, а решимость. Ещё зыбкая, но настоящая. Декстер: Ты… чертовски убедительный, Уорхол. Из тебя бы вышел отличный вербовщик. Или сектантский лидер. — Он попытался пошутить, но шутка вышла слабой. Потом он кивнул, больше самому себе. — Ладно. Я… я подумаю. Насчёт театра. Серьёзно подумаю. А пока… — Он обернулся к Саманте, и на его лице снова появилась улыбка, но на этот раз менее наигранная, более осознанная. — Покажи мне ещё раз те фото. Там, где я не похож на идиота. Энди ответил ему едва заметным кивком. Этого было достаточно. Семя было посажено. А что вырастет — покажет время. Но в тихой библиотечной тишине что-то важное уже изменилось.