Сперма

Кими никогда не понимал, почему люди делают то, что делает Себ. Это было глупо. Это было неэффективно. Это портило материал. Они сидели в гостиной где-то у берегов Монако. Вода была плоской. В воздухе пахло солёным ветром, дорогим пластиком и сладковатым потом Себа. А ещё медью. Потому что Себ снова грыз губы. Это не нервное покусывание. Это методичный, почти хирургический акт самоуничтожения. Он зажимал нижнюю губу между указательным и большим пальцем, растягивал её, а потом впивался в мякоть резцами. Раздавался тихий, влажный звук сырой куриной кожи. Потом он отпускал, губа пружинила назад, уже с новым красным разрезом. Он проводил по ней языком, пробуя на вкус собственную соль и железо, и через минуту всё повторялось. Указательный палец и большой палец, растяжение, разрыв. Он мог делать это часами, пока не начинал выглядеть так, будто его избили. Испорченный материал. Кими наблюдал за этим, потягивая воду из стеклянной бутылки. Он не сказал «перестань». Он не сказал «это тупо». Он просто смотрел, пока в его голове не щёлкнуло. Проблема не в губах. Проблема в том, чем они заняты. Им нужно дать другую работу. Более полезную. – Себ, – произнёс Кими. Себастьян вздрогнул, оторвав пальцы ото рта. На губе выступила яркая капля. – Да? – Иди сюда. Это не приглашение. Это констатация факта. Себ подошёл, его глаза блестели тем странным, виноватым возбуждением. Кими не встал. Он откинулся на белом кожаном диване, расстегнул ширинку. Действие было лишено какого-либо театрального эротизма. Это была техническая необходимость, как проверка давления в шинах. – Рот. Используй его для чего-то стоящего, – сказал Кими. Себастьян замер на секунду, его взгляд метнулся от лица Кими к его паху, и что-то в нём дрогнуло. Облегчение. Потому что когда Кими отдавал приказ, мир сужался до одной простой задачи. Не надо было думать о давлении, о заголовках, о том, что ты недостаточно хорош. Надо было просто выполнить. Он опустился на колени на шерстяной ковёр. Движения были не раболепными, а практичными. Он знал процедуру. Но сегодня Кими изменил ее. Когда голова Себастьяна склонилась, Кими поднял руку и запустил пальцы в его волосы. Вот они. Мягкие. Абсурдно мягкие. Каждый раз это было поразительно как эти шелковистые пряди, похожие на щётку и одновременно шерсть какого-то дорогого, ухоженного зверька, могли существовать на том же теле, что и эти вечно разодранные губы. Волосы пахли шампунем с аргановым маслом и чем-то ещё, чистым и теплым, как солнце. Кими сжал их в кулак, не резко, но очень твёрдо. Он не тянул. Он просто зафиксировал. Создал точку привязки. – Не спеши, – сказал Кими. – И не глотай, пока не скажу. Себастьян издал тихий звук – нечто среднее между всхлипом и смешком. Его дыхание стало горячим и частым. Кими направил его. Нежно, но с полагающейся силой. Исчезла всякая игра, всякое предположение. Осталась только механика. И вот губы Себастьяна, эти израненные, нервные ворота в его кипящий внутренний мир, нашли своё истинное применение. Они обхватили Кимы, растянулись, потеряв свою хрупкость в новом, более требовательном контексте. Кими наблюдал, как они движутся, как влажная ткань плотно прилегает к нему. Больше никаких зубов. Только мягкое, упругое давление. Работа. Воздух наполнился звуками. Не теми, что в порно, а более реальными. Звук тяжёлого дыхания через нос. Приглушённое чавканье. Скрежет молнии на джинсах Кими, когда он немного сдвинулся для лучшего угла. И тихий, почти неслышный стон, который Себ не смог подавить, когда Кими чуть сильнее натянул его волосы, заставив шею выгнуться. Мягкие пряди путались между пальцами Кими, живыми и послушными. Они не были липкими от геля. Они были чистыми, сухими, и от них исходил этот дурацкий, несовместимый с обстановкой запах. Кими смотрел в потолок, на матовые светильники, и думал о том, как всё логично. Рот – инструмент. Он для разговора, для еды, для этого. Он не для того, чтобы грызть сам себя, словно загнанный в клетку грызун. Это – пустая трата ресурсов. А Кими ненавидел пустую трату. Он начал двигать бёдрами, короткими, контролируемыми толчками. Не для своего удовольствия, хотя оно, конечно, было, тёплое и глухое, как рокот мотора вдали. Это было для демонстрации. Вот так, Себ. Вот так нужно использовать челюсть. Нагрузка, спус, ритм. Эффективность. Себастьан пытался угнаться, его плечи напряглись. Из уголка его рта потекла прозрачная слюна. Прогресс. Кими почувствовал знакомое напряжение внизу живота. Он не стал его сдерживать. В этом не было смысла. – Теперь глотай, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но всё так же спокойно. – Всё. Он потянул за волосы сильнее, фиксируя голову в нужном положении, и закончил. Судорога, волна, молчаливый выброс. Себ закашлялся, подавился, но справился. Он выполнил указание. Капля белого упала на дорогой ковёр, но это была уже проблема уборщицы. Кими отпустил его волосы. Они встали дыбом, сбитые в беспорядок на макушке, и теперь выглядели так же измотанно, как и их владелец. Себ отполз на пару дюймов, утирая тыльной стороной ладони рот. Его губы были красными, опухшими, сияющими от слюны. Но на них не было ни единой новой ранки. Они выглядели… использованными по назначению. Целыми. Он поднял на Кими взгляд. В его глазах стояла та же смесь благодарности, опустошении, и того странного облегчения. Он не толкнул Сэба. Он опрокинул. Это другой глагол. Опрокинуть можно бутылку с водой. Стакан. Нечто, имеющее основание и содержимое, которое можно расплескать. Кими взял Себа за плечи и опрокинул. Содержимое – это было все то, что делало Себа Себом: его педантичность, его болтовня, его глаза. Все это плеснулось наружу, в момент невесомости между вертикалью и горизонталью. Себ приземлился на ковер. Толстый, красный, фирменный ковер отеля «Де Пари». Он издал звук «Уфф», который не был ни протестом, ни приглашением. Это был звук выходящего воздуха из баллона с азотом. Звук системного сброса. Кими не раздел Себа. Он деактивировал его. Он снял с него футболку. Под ней оказалась кожа, белая, почти фарфоровая в местах, куда не попадало солнце. Клиническая чистота. Кими прижался губами к ключице, и оставил там метку. Здесь был я. Проводилась работа. Кими потянул за пряжку ремня. Щелчок. Первая точка. Еще щелчок. Вторая. Каждый щелчок – это снятие защиты. Каждая отстегнутая точка – это шаг ближе к уязвимому ядру. Штаны сползли вниз. И боксы. Нижнее белье Себа было функциональным, черным, влагоотводящим. Никакого хлопка. Только синтетика, разработанная NASA или какой-то другой сверхразумной лабораторией. Кими стянул и это. Выбросил в сторону. Теперь Себ лежал на красном ковре, обнаженный, как только что распакованный агрегат. Его член уже был напряжен, стоял. Предыдущая диагностика явно оставила систему в состоянии готовности. Кими не раздевался. Он избавлялся от балласта. Майка полетела на пол. Джинсы зацепились за щиколотку, он дернул, и шов треснул. Его боксеры были старые, серые, не влагоотводящие. Он стянул их одним движением и швырнул в сторону Себа. Они приземлились ему на грудь, мягким, ничтожным снарядом. Символ обыденности, вторгшийся в зону стерильности. Теперь они оба были обнажены. Кими над Себом. Два тела. Почти асимметрия. Секс не начался, а продолжился. Продолжился там, где остановился тот первый контакт. Кими плюнул себе в ладонь. Слюна – это базовое масло. Органическое, примитивное, дешевое. Он нанес его на себя, на свой член, который был тверд. Потом плюнул еще, прямо на Себа, на то самое место, которое сейчас должно было стать точкой входа. Слюна блестела на розовой, никогда не использовавшейся по этому назначению, плоти. Это не подготовка. Это маркировка. Здесь будет внедрение. Он не вошел. Он врезался. Себ вскрикнул. Его тело выгнулось, руки впились в ворс ковра, пальцы сжали красные нитки. Кими не двигался. Он давал системе адаптироваться. Он смотрел в лицо Себа. Видел, как в его слишком красивых глазах плывут цифры, протоколы ошибок, предупреждения о целостности конструкции. Видел, как эти предупреждения гаснут одно за другим, замещаясь чем-то более древним, более аналоговым. Чистым сигналом «ВКЛ». Потом он пошел вперед. Это не движением любовников. Это движение землеройной машины. Медленное, преобразующее ландшафт. Каждый толчок – это толчок страсти. Это ход поршня. Впуск. Сжатие. Рабочий ход. Выпуск. Звуки были не эротическими. Они были промышленными. Хлюпание импровизированной смазки. Скрежет зуб Себа. Прерывистый, шипящий выдох Кими, как стравливание давления. Удар таза о таз, глухой, костный стук. Кими схватил Себа за бедра. Его пальцы впились в идеальную белую кожу, оставляя отпечатки, синяки завтрашнего дня. Он тащил его на себя, с каждым движением, подчиняя себе ритм, траекторию, глубину. Он был пилотом. Он был машиной. Он был и тем, и другим, слившимся в одном механическом акте присвоения. Себ сначала молчал. Потом начал издавать звуки. Не слова. Не мольбы. Звуки, похожие на те, что он издает, когда настраивает машину по рации: «Да… так… больше… тут жестко… здесь… здесь!» Он поднял ноги, обвил ими поясницу Кими. Это не было объятием. Это было замыкание контура. Получение большей тяги. Улучшение аэродинамики этого безобразного соития. Они нашли ритм. Не гармоничный. Синкопальный. Как работа неуравновешенного коленвала. Толчок. Пауза. Два резких удара. Еще пауза, когда Кими замирал, чувствуя, как все внутри Себа сжимается, пытаясь его вытолкнуть, освоить, переварить. Потом снова толчок, уже глубже. Кими смотрел вниз. Видел, как член Себа колотится о его собственный живот в такт их движению. Красный, налитый, просящий. Он взял его в руку. Не для удовольствия Себа. Для контроля. Чтобы замкнуть петлю обратной связи. Он сжал. Себ крикнул. Из его рта полетели слюни. Они капнули на красный ковер, смешались с пылью и синтетикой. Юмор ситуации умер где-то на пятой минуте. Его сменила чистая физика. Два тела, как два узла трения. Выделяемая энергия превращалась в жар, в пот, в этот едкий, мускусный запах самцов, который вытеснил ароматы цитрусового дезодоранта и шампуня. Кими чувствовал, как подходит. Это не было сладкой волной. Это было нарастающее давление в системе, которое вот-вот разорвет какой-нибудь шланг. Он ускорился. Совсем. Теперь это был спринт. Последний круг. Финишная прямая, где не думают о сохранности резины или мотора. Где думают только о черной-белой клетчатке. Он вытащил член из Себа. Со звуком, от которого оба вздрогнули. Он сделал три грубых движения рукой по своей плоти и кончил. Не на Себа. На ковер. Рядом с его головой. Горячие белые брызги падали на красную шерсть, впитывались, оставляли матовые пятна. Здесь был я. Здесь это произошло. Вид этого, звук его хриплого рыка, ощущение жара на своей коже, всего этого хватило Себу. Его тело сжалось в тугую дугу, и он кончил молча, судорожно, струйками, которые брызнули ему на грудь и подбородок. Его глаза были закачены. В них не было голубого неба. Только белое. Тишина. Себ снова прикусил губу.