"3"
17 апреля 2026 г., 16:33
Перемещение из СИЗО в колонию ощущалось погребением заживо. Процесс, вымораживающий душу, оставляющий за гранью любое подобие сочувствия. Его втолкнули в «воронок», кишащий тенями таких же сломленных судеб. Колёса выбивали тоскливую дробь по старому асфальту, а затылок ударялся в ледяную сталь стены.
Внутри — выжженная земля, и только два обугленных обломка воспоминаний, как незаживающие раны: «Мама умерла…» и «Пять лет…». И эта бездна горя поглотила собой всё: и страх перед грядущим, и боль прошлого. Лишь ледяная констатация факта, от которой кровь стыла в жилах.
Колония встретила неприступной серой стеной, ощетинившейся колючей проволокой, и зловещими вышками. Воздух был сперт и густ, пропитан не тюремной тоской, а тяжёлым смрадом пыли, металла и гнилью. Приёмка — долгая, унизительная, механическая пытка. Машинка, сдирающая кожу вместе с волосами из-за давно затупившихся лезвий, миновала его. Итак короткие.
— Сойдёт, — равнодушно бросил местный «парикмахер», отмахнувшись.
Досмотр… Пальцы чужих рук, бесцеремонно ощупывающие, словно товар на рынке. Ледяной душ из шланга — и озноб, пробирающий до костей.
И вот — очередная роба.
Брошенный ком грубой, колючей ткани вызывающе-оранжевого цвета. Куртка с выцветшими номерами на спине и груди, штаны, две пары казённых трусов, носков и футболок. И в довершение — пара неудобных тяжёлых ботинок, хорошо ещё, что в размер.
Он молча надел всё это, чувствуя, как ткань терзает кожу, а запах дезинфекции въедается в саму душу. Куртка висела мешком, подчёркивая истощённое тело. Роба… Не просто одежда — клеймо. Он больше не Чимин. Он — тело под номером 0013.
Личные вещи — осколки прошлой жизни, сложили в мешок и увезли в неизвестность. Последняя нить, связывающая с реальностью, оборвалась. Он стоял в коридоре приёмника, один, в этой проклятой оранжевой одежде и ждал.
Двух охранников, что пришли за ним он не видел, только берцы, начищенные до блеска, и зловещий отблеск дубинок на поясе. Но поднять голову всё же пришлось. Тяжёлая дубинка ткнулась в подбородок, заставляя смотреть вверх, в лицо надзирателя, рассматривающего его с циничным интересом. Чимин ответно рассматривал того. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящей форме чёрного цвета. Совсем молодой и с пирсингом в брови, метал которого блестел от ламп.
— ДжейКей, харе время тратить, пошли, — рявкнул второй охранник, постарше, с сединой в волосах и вселенской усталостью в глазах.
— Ну что, свежачок, почапали домой, — голос молодого надзирателя сочился ядом. — Слыхал, ты колёсами башлял? Ну, теперь позагораешь…
Чимин даже не дрогнул. Словно яд больше не трогал его, а лишь скользил по поверхности. Он опустил взгляд на казённые ботинки. Его повели по бесконечным гулким коридорам. Грязные, выкрашенные зелёной краской стены, скользкий бетонный пол. Из распахнутых дверей камер доносились голоса, смех, лязг посуды. И взгляды. Десятки взглядов, цепких, оценивающих, словно на скотном рынке. Ухмылки, подмигивания, тихие комментарии, которые он не разбирал, но смысл которых проникал под кожу: «Мясо. Свежее мясо…».
Но страшнее всего были не взгляды сокамерников. Страшнее — презрение охраны. Особенно молодого надзирателя что сверлил неустанно худую спину.
— Смотри-ка, апатия, — ехидно заметил он, толкая Чимина дубинкой в спину, чтобы тот шёл быстрее. — Ещё не понял, куда попал? Сейчас поймёт, как только начнут ломать.
Старый охранник хрипло усмехнулся:
— Да чего его ломать, раз барыжил — значит, сам баловался, вот и крыша поехала. Таких тут быстро ломают. И в «петушки» записывают.
Они говорили о нём, как о сломанной вещи, не стесняясь его присутствия. Его боль, его трагедия — всего лишь повод для грязной шутки, доказательство их власти. Его отрешённость они принимали не за горе, а за слабость, за приглашение к издевательствам.
— Номер 0013, — молодой надзиратель остановился у одной из дверей в бесконечном коридоре. — Твоя хата. Думай о содеянном на досуге. Только тихо, а то побеспокоишь соседей.
Дверь была открыта: у заключённых сейчас редкое свободное время перед отбоем. В камере четверо. Спёртый, удушающий воздух, пропитанный запахом немытого тела, дешёвого табака и тушёнки. Все обернулись как по команде.
— О, новый жилец! — произнёс огромный лысый мужчина с татуировкой паука на шее, лёжа на верхней шконке. — А чего такой грустный? Злые дяди в форме напугали, да?
Грубый смех прокатился по камере. Двое других, поменьше ростом, захихикали, глядя на Чимина с нескрываемым любопытством хищников, почуявших раненого зверя.
Чимин стоял у входа, не зная, куда деться. Взгляд скользил по камере: четыре двухярусных кровати, стол и небольшая ширма у входа, скрывающая туалет и раковину. Его взгляд упал на свободную нижнюю кровать на которой лежал тюк с матрасом и постельным. Он медленно, словно робот, направился к ней.
— Эй, новичок! — заорал лысый. — Ты правила знаешь? Здесь сначала представляются. И спрос есть за место.
Чимин остановился. Он повернул голову, и его глаза встретились с глазами «паука». В них не было страха. Не было вызова. Только ледяная, абсолютная пустота. Та самая, в которую провалилось всё после слов судьи. Он смотрел на этого человека, на его ухмылку, на его попытку установить власть, и не видел в этом никакого смысла. Никакой угрозы. Что они могли сделать с ним такого, что могло быть хуже того, что он уже пережил?
Он молча отвернулся и расправив всё, сел на свою шконку. Спиной к ним. В камере повисла тишина, полная удивления. Такой реакции не ожидали. Обычно новички или дрожали, или лебезили, или наглели. Этот просто… как живой труп.
— Ну ладно, — хрипло сказал «паук», сплюнув на пол. — Понятно. Тихий сумасшедший. С такими своя возня.
Чимин не слушал. Он улёгся на жёсткий матрас, повернувшись лицом к стене. Шершавая, холодная поверхность прикоснулась к его щеке. Он смотрел в серый бетон в сантиметрах от глаз. Ткань одежды кололась, швы врезались в кожу. Тело ныло от старых побоев и новой усталости. А в голове, на фоне ледяного молчания, медленно, как похоронный марш, начал звучать один вопрос, лишённый пафоса, лишь констатация: «Зачем?».
Зачем всё это?
Зачем он здесь, в этом колючем мешке, на этой вонючей шконке, среди этих чужих лиц? Ради чего? Матери нет. Будущего нет. Только эта стена. И ещё пять лет таких стен.
Он закрыл глаза. Снаружи доносились крики, шаги, лязг замков. Внутри камеры за его спиной начался разговор о чём-то своём, уже без него. Он стал не человеком — номером. Не сыном своей матери — пустым местом. И эта пустота, это полное отсутствие надежды или даже страха, было, пожалуй, самым страшным, что он принёс с собой в колонию.
***
От оглушительного гудка Чимин подскочил, на миг потерявшись в чужом, враждебном мире. Осоловело мотнув головой, он попытался унять дрожь, пробежавшую по телу. Сокамерники, выныривая из сна, лениво ворчали, готовясь к ненавистной зарядке. О распорядке колонии ему поведали сухо ещё при приёме: подъём, зарядка, завтрак, работа — туда, куда укажут, обед, снова работа, ужин и немного свободного времени перед отбоем. Душ — раз в три дня, тогда же — смена одежды. — Эй, заморыш, шевелись, а то хуже будет, — грубый окрик вырвал Чимина из тягучих мыслей. Проморгавшись, он осознал, что все уже ушли. Наспех поправив измятую робу, Чимин растворился в «оранжевом» потоке заключённых, хлынувшем во двор. Словно чужой среди своих, он игнорировал изучающие взгляды и встал в строй, механически повторяя движения за впереди стоящим. В глаза бросился молодой надзиратель, вчерашний провожатый. Он стоял неподалёку, непринужденно болтая с другим конвойным. Из-под закатанных рукавов Чимин увидел, как витиеватые узоры татуировок густо покрывали правую руку того самого надзирателя. — Не смотри на ДжейКея так, молись, чтобы он и Ви вообще тебя не заметили, — предостерегающий шепот пронёсся рядом. Резко повернувшись, Чимин столкнулся с улыбающимся лицом молодого заключённого. Едва заметно кивнув, он дал понять, что услышал предупреждение, и вновь уставился в серый асфальт, стараясь не думать, просто выполнять упражнения. Зарядка тянулась мучительно долго. Каждое движение отдавалось болью в незаживших толком рёбрах. Чимин чувствовал себя сломанной куклой, которую дёргают за ниточки. В голове роились обрывки воспоминаний о прошлой жизни, горечь утраты сдавливала горло, мешая дышать. После завтрака, состоявшего из безвкусной каши и чая, заключённых повели на работу. — Мелковат, — цокнул охранник с листом распределения работ на день, — шить умеешь? Чимин согласно кивнул и его определили в швейный цех. Мерный гул швейных машинок давил на психику, создавая атмосферу безысходности. Монотонная работа, от которой некуда бежать, стала очередной пыткой. В обеденный перерыв Чимин присел в углу столовой, стараясь держаться подальше от остальных. Есть не хотелось, кусок застревал в горле. Внезапно рядом кто-то опустился. Это был тот самый парень, который предупредил его утром. — Не падай духом, — тихо произнёс он, — здесь выжить можно. Главное — не высовываться и не злить тех, кто сильнее. Меня зовут Хосок. — Чимин, — тихо ответил парень, мешая странное серое рагу в тарелке. — Ты не пренебрегай едой. Силы нужны, — дал ещё один совет новый знакомый, шустро орудуя ложкой. Чимин, повинуясь, превозмогая отвращение, съел всё до последней крошки. После обеда его вновь отправили в швейный цех, где из-за гула машинок и довольно большого расстояния между столами в помещении никто не разговаривал. Мужчины, словно марионетки, дёргались в такт машин, боясь не выполнить норму, за невыполнение которой грезил штраф или наказание. — Сегодня Ви на смене, — хрипло предостерёг старший по цеху, когда объяснял парню суть работы, — лучше жопу порвать, но план сделать, чем на глаза ему попасться. Чимин вновь кивнул, впитывая слова, понимая, что уже второй человек в этом проклятом месте говорит о таинственном Ви. Погружённый в тревожные мысли, он не только выполнил норму, но и перевыполнил её с лихвой, заслужив лишь кривую усмешку старшего. После безвкусного ужина, Чимин едва нашёл свою камеру, лишь потому, что заметил «Паука», восседающего у стола. — Слышь, мелкий, — прогремел тот, заметив вошедшего, — мне тут птичка на хвосте принесла, что тебе в зале суда о смерти матери сказали… правда? Чимин замер, словно врезался в невидимую стену, не в силах дойти до своей койки. Воспоминания, усыпленные апатией, вновь пролетели в голове. Слёзы невольно потекли по щекам. Не говоря ни слова, он рухнул на кровать, отвернувшись к стене, прячась от любопытных взглядов. В тишине камеры слышались лишь его тихие, прерывистые всхлипы. — Че, ответить западло? — прозвучал чей-то раздражённый голос. — Оставь малого, — прорычал «Паук» вставая на защиту осиротевшего птенца, — мать — это святое. Чимин беззвучно хмыкнул в ответ, чувствуя странное облегчение. Видно, даже в чёрствых сердцах закоренелых преступников теплится искра человечности. Он снова уснул в одежде, боясь обнажиться с такими соседями. На смену вчерашней апатии наползал липкий страх. До него, наконец, дошло: он — в тюрьме. В месте, где решётки на окнах, где жизнь подчинена бездушному распорядку, где кругом озлобленные криминальные лица.***
Ещё два дня протекли в подобии спокойствия. Чимин почти не разговаривал, лишь сухо отвечал на вопросы охраны. Его неизменно отправляли в швейный цех, где он, словно одержимый, перевыполнял норму, не чувствуя ни усталости, ни боли. Чимин всё так же ощущал на себе чужие взгляды — оценивающие, изучающие, прощупывающие. Пока обходилось, не трогали. Сокамерники же делали вид, что его просто не существовало, словно он — призрак, тень, не заслуживающая внимания. Лишь Хосок навязывал своё общество, каждый раз разделял с ним трапезу, без умолку болтая обо всём на свете. Только этот нескончаемый поток слов был для Чимина фоновым шумом. Спокойные будни рухнули на четвёртый день его пребывания в этом месте. После завтрака, когда Чимин шёл за нарядом на работу, его перехватил один из надзирателей. — Ух ты ж ё… — выдохнул тот, преграждая путь дубинкой, — как же мимо меня такой пряничек прокатился? — П-простите? — опешил Чимин, инстинктивно отступая назад. — Не прощаю, — надзиратель заметно впился взглядом в нашивку с номером заключённого и зловеще, квадратно улыбнулся. От этой улыбки кровь застыла в жилах, и Чимин отшатнулся ещё дальше. Но охранник, облизнувшись, прошёл мимо по своим делам. Этот хищный блеск в его глазах не на шутку встревожил Чимина. Из-за чего, с головой поглощённый тревогой, он едва выполнил дневную норму. Старший цеха лишь покачал головой, но промолчал. Чимин догадывался, что его прошлые переработки просто приписывали другим. После ужина он привычно отгородился от мира в камере, лёжа лицом к стене. Услышав гудок отбоя и хлопок закрывшейся двери камеры, Чимин закрыл глаза, надеясь на забытье. Но сон не приходил, его спугнул лязг замка. В камеру, судя по звукам, вошли. — 0013, на выход! — прогремело на всё помещение. Недоумевая, что он мог натворить, что его вызывают после отбоя, Чимин поднялся с кровати. Он, как и всегда, спал в штанах и футболке, и обрадовался тому, что не придётся светить голым телом перед охраной. Жаль только, что в полумраке камеры он не увидел грустных, сочувствующих взглядов сокамерников, которыми они провожали его исхудавшее тело до двери. В коридоре, залитом приглушённым на ночь светом, стоял тот самый надзиратель, что остановил его утром в столовой. Чимин, бросив мимолётный взгляд, тут же опустил голову и, как учили ещё в СИЗО, развернулся лицом к стене. — Ноги на ширине плеч, руки назад! — рявкнул надзиратель. Чимин безропотно подчинился, уперевшись лбом в холодную стену. Спорить с представителями власти он разучился ещё в следственном изоляторе. Послышался щелчок застегивающихся наручников, ставший уже обыденностью. — Ну а теперь пошли, поиграем, — хмыкнули у самого уха. Чимина, словно марионетку, дёрнули от стены. — Не н-надо… — захрипел он, силясь вырваться из стальной хватки. — Что значит «не надо»? Ты что-то путаешь, пряничек, — засмеялся надзиратель, играючи, таща парня за собой. Чимин, не удержавшись на ногах от сильного толчка, рухнул на пол какой-то комнаты. Но подняться ему не дали, грубо схватив за шиворот и вздёрнув на колени. Заплаканными глазами он уперся в чёрную форму с кобурой на поясе. — Давай так, пряничек, — в голосе надзирателя звучала явная насмешка, — ты не выпендриваешься, а я, так и быть, не сломаю твои хрупкие косточки. Усёк? Чимин ни видя ничего, попытался отползти, спрятаться подальше от этого человека. В ответ услышал цоканье и почувствовал легкий, но болезненный удар в живот. От боли он согнулся, судорожно хватая ртом воздух, уткнувшись лицом в грязный пол. Сверху прилетело несколько ударов по спине, заставив его окончательно рухнуть. — Достаточно или ещё поиграем, пряничек? — прозвучал насмешливый голос сверху. — Не н-нужно… — прошептал Чимин, чувствуя привкус крови во рту и ловя звёздочки перед глазами. — Отлично, — послышался звук расстегивающегося ремня. — На колени, и без глупостей. Не хочется портить такое сладкое личико. Чимин, дрожа всем телом, подчинился. Ловя всё больше мушек перед глазами кое-как распрямился, усаживаясь на дрожащие колени. Его снова грубо схватили за волосы на затылке и бесцеремонно ткнули носом в ещё вялый член. Парня едва не вырвало от тошнотворного запаха пота, ворвавшегося в нос, и от понимания того, что от него требуется. Надзиратель, надавив на его голову, снова ткнул губами в свой член. — Рот открой! — взревели сверху. Чимин зажмурился и, назло, сжал губы. Его трясло, он судорожно дёргал скованными руками, тщетно пытаясь освободиться. Послышалось ругательство и он получил удар в лицо. От силы удара парень повалился на спину. — Ну какой же ты тупой! — прорычал надзиратель и принялся пинать его, не сильно, но методично. Чимин, свернувшись клубочком пытался укрыться от градом сыплющихся ударов, которые беспорядочно обрушивались на тело, не давая встать или отползти. А закованные руки не позволяли прикрыть хотя бы голову. — Хватит, прошу, хватит! — взмолился Чимин, захлебываясь кровью, попавшей в рот с разбитых губ. — Хватит… — Ну что ж, посмотрим, насколько ты усвоил урок, пряничек, — фыркнул надзиратель и, схватив за грудки, посадил парня на задницу. Из-за разницы в росте надзирателю пришлось согнуть колени, чтобы снова воткнуть теперь уже окровавленные губы в свой член. Чимин, пуская слёзы, сжал кулаки и открыл рот. Противный, мягкий член тут же оказался внутри. Хорошо, что из-за крови Чимин не чувствовал его вкуса, иначе его бы сразу вырвало. Крепкая хватка на затылке придвинула его голову ближе, чтобы весь мягкий орган оказался внутри. — Соси, сучка пряничная! — рыкнули сверху и унизительно похлопали по щеке. Чимин, зажмурив глаза до боли, принялся медленно двигать головой. Член твердел и увеличивался в размерах, из-за чего он подался головой назад, и ему позволили. Вот уже на языке ощущалась упругая и тяжёлая головка полностью эрегированного органа. — Не халтурить! — пробасил надзиратель и ухватил голову Чимина руками. Член грубо вогнали глубже, перекрывая горло, и он закашлялся, силясь отстраниться, но хватка не позволила. Тело начало выгибать от рвотных позывов, но быстро двигающийся туда-сюда член не давал возможности ни вдохнуть, ни блевануть. Слёзы текли по щекам, смешивались с кровью и слюной, создавая отвратительную смесь. Чимин старался отключиться, унестись сознанием подальше от происходящего, но каждый толчок возвращал его в жестокую реальность. Он чувствовал себя сломанной куклой, лишённой воли и достоинства. Внутри клокотала ненависть, но он знал, что любое сопротивление лишь ухудшит его положение. Наконец надзиратель задрожал, извергая горячую горькую сперму прямо в горло Чимина. Та потекла вместе со слюной по подбородку. Чимин задыхался, пытаясь откашляться, но хватка на затылке не ослабевала. Насильник, удовлетворённый, отпустил его и злобно ухмыльнулся. — Запомни, пряничек, — прошипел он, — ты теперь собственность Ви. Сегодня поспишь здесь. Подумаешь о своём непослушании. Затем, словно ничего не случилось, надзиратель застегнул ремень, плюнул на измученное тело и ушёл, оставив Чимина лежать на холодном полу, оплёванного и раздавленного, борющегося с дикой болью в горле и желудочным соком, что противно гулял по пищеводу вверх-вниз. Тишина казалась оглушительной после пережитого ужаса. Чимин долго не мог пошевелиться, парализованный страхом и отвращением. Когда он нашёл в себе силы перевернуться на спину, то понял, что даже не заметил, когда этот Ви успел снять наручники. Сердце разрывалось от боли и отчаяния. А в голове на повторе неслась только одна мысль: его действительно не зря предупреждали об этом монстре.
