407 / 409

В Стамбуле царил предновогодний холод и оживление. Но для них оба города стали фантомами, наложившимися друг на друга. Мидьят мерещился в отблесках гирлянд на Истикляле, в парах от дыхания прохожих, похожих на сигаретный дым на промерзшей площадке. Букет с головой ушла в организацию «самого запоминающегося праздника» для Али, превратив квартиру в осаждённую крепость из воздушных шаров, мишуры и списков гостей из «нужных» семей. Берк, получив аванс, заперся в мастерской, поставив на автомат ответ: «В процессе. Не беспокоить». Вечером 31 декабря Озан, выполняя роль примерного отца, собирал с сыном сложный магнитный конструктор. Али смеялся, когда башня рушилась, но смех этот словно долетал до Озана сквозь толстое стекло. Он был здесь телом. Умом — в другом месте. — Папа, смотри! — Али ткнул пальцем в экран планшета, где Букет показывала по видео-звонку, как аниматор наряжается в костюм любимого героя сына. — Завтра будет Тобот! — Да, сынок, будет, — автоматически ответил Озан, а его рука в кармане сама сжала телефон. Он не выдержал. Открыл Instagram. Пролистал ленту, полную фальшивого веселья, и остановился на её аккаунте. Фотография была сделана час назад. Вид с балкона её квартиры на ночной Босфор, освещённые мосты. Она стояла боком, в огромном белом свитере, наверное, кашемировом. Свитер сполз с одного плеча, обнажив ключицу. В руке — бокал, но в нём, если приглядеться, не шампанское, а что-то тёмное, возможно, виски. Никакого пафоса в подписи. Просто: «Шум за стеной. Тишина внутри. #НовыйГодНаедине». Он рассматривал снимок, увеличивая его, пока пиксели не поплыли. Видел усталость в уголках её глаз, не скрытую фильтром. Видел, как она держит бокал — не для фото, а для себя. Берка не было ни в кадре, ни в отражении в стекле. Полное, выстраданное одиночество. Сердце ёкнуло где-то в районе желудка, посылая волну горячей тоски. Он не лайкнул. Не сохранил. Оставить лайк, было бы так же глупо, оставить отпечатки на месте преступления. Озан просто выключил экран и вернулся к конструктору, хоть и пальцы больше не слушались. Поздно вечером, когда Али наконец уснул под ёлкой, а Букет, опустошённая и довольная, разбирала груду подарочной бумаги, Озан вышел на балкон покурить. — Ты сегодня какой-то потерянный, — сказала Букет, появившись в дверях с бокалом воды. Её взгляд был оценивающим, как у надзирателя. — Опять думаешь о роли? Или уже получил сценарий на следующий эпизод? — Устал просто, — отмахнулся он, глядя в темноту. — От суеты. — Суета — это жизнь, дорогой. Без неё ты бы так и остался актёром второго плана. — Она сделала глоток. — Кстати, завтра звонит Джемиль-бей. Хочет обсудить твоё участие в его новом проекте. Ты будешь дома? — Буду, — кивнул он, чувствуя, как сжимаются мышцы спины. — И хватит уже сидеть в телефоне, — добавила она на прощание, и в её голосе прозвучала лёгкая, но чёткая нота подозрения. — Особенно по ночам. Выглядит не солидно. Когда в квартире воцарилась тишина, а на часах перевалило за два, он снова взял телефон. Не выдержал. Озан: Твой бокал выглядит солиднее всего, что пил я сегодня. Ответ пришёл через шесть минут. Синем: Это не бокал. Это оружие в войне с новогодним настроением. Пока побеждаю. Озан: В одиночку? Синем: Если не считать призрака за соседней дверью. Он что-то бормочет про «структуру третьего акта». Очень празднично. Озан: Мой призрак засыпает перед теликом со списком поставщиков канапе в руках. Выглядит почти мирно. Синем: Завидую. Мой сейчас наверняка пытается нарисовать раскадровку своего озарения на салфетке. Символично. Весь наш год — на салфетке. Он усмехнулся в темноте. Не было пафосных метафор. Была их знакомая, горькая реальность. Озан: На салфетке хоть что-то можно разглядеть. У нас тут весь год расписан в эксель-таблице с цветовыми маркерами. Зелёный — успех, красный — провал. Я, кажется, в красной зоне уже месяц. Синем: Добро пожаловать в клуб. Я в нём с тех пор, как поняла, что мой самый искренний диалог за год был с тобой в уборной министерства. Печально. Озан: Не печально. Честно. Мне эти пять минут в туалете снятся уже неделю. На том конце пауза затянулась. Он видел, как три точки то появлялись, то исчезали. Синем: Озан. Озан: Что? Синем: Перестань. Озан: Перестать что? Говорить правду? Ты же сама только что призналась. Синем: Это не игра. Это уже что-то другое. И мне страшно, что я не хочу, чтобы оно заканчивалось. Он закрыл глаза, прижал телефон ко лбу. Она вывела их на чистую воду. Без намёков. Озан: Я тоже не хочу. Синем: Что мы будем делать? Озан: Не знаю. Вернуться в Мидьят. Снова стать Джиханом и Альей. Целоваться по сценарию. А между дублями… дышать одним воздухом. И ждать. Синем: Ждать чего? Озан: Ждать, пока эта игра перестанет быть игрой. Или пока мы не сойдём с ума. Шансы пятьдесят на пятьдесят. На этом в ту ночь они закончили. Слова «сорваться» и «сойти с ума» повисли в цифровом пространстве, как два заряженных пистолета. Остаток каникул прошёл в этом лихорадочном, тихом обмене. Их переписка стала их настоящей жизнью. 2 января. Утро. Озан (прислал фото): Вид из окна. Соседский кот пытается украсть нашу колбасу с балкона. Героическая попытка. Уважаю. Синем: Мой вид. Берк наконец вышел из комнаты. Спросил, есть ли яйца. Я сказала, что нет. Он кивнул и ушёл в магазин. Весь наш разговор. Озан: Поэтично. У нас тут планерка по поводу дня рождения Али через полгода. Букет уже выбрала тему — «Космос». Я, наверное, буду астронавтом в скафандре из папье-маше. Синем: Пришли фото. Обещаю хранить как компромат. 3 января. Вечер. Синем: Только что перечитала сцену нашей первой ссоры в особняке. Та, где ты меня трясёшь. Помнишь? Озан: Помню. У меня потом два дня болели пальцы. А у тебя синяк на руке. Синем: Не было синяка. Озан: Был. Маленький. У тебя на левом предплечье. Я его видел на следующий день, когда ты в топике была. Синем: …Чёрт. Ты действительно ничего не пропускаешь. Озан: Только то, что касается тебя. Всё остальное — пропускаю. Это сообщение он отправил и сразу же пожалел. Слишком откровенно, слишком опасно. Но отозвать не успел. Ответ пришёл мгновенно. Синем: Завтра я еду к матери. Она будет пытаться выяснить, когда я наконец выйду замуж за Берка. Что мне ей сказать? Озан: Скажи, что ждёшь, пока он закончит свою раскадровку. Это может занять ещё лет десять. Синем: Смешно. А если серьёзно? Озан: Серьёзно… Скажи, что ещё не решила. Что нужно время. Это будет правдой. Он не написал «правдой для кого?». Они оба и так понимали. 4 января. Поздний вечер. Букет, проходя мимо, остановилась, когда он, улыбаясь, смотрел в телефон. — С кем это ты так оживлённо? — спросила она, и в её голосе была лёгкая, но отточенная как бритва игривость. — Не нашёл себе на стороне новогоднее развлечение? Озан медленно поднял на неё взгляд, погасив улыбку. — С Атаканом. Шутим над новым сценарием. Он прислал мем, — соврал он с такой лёгкостью, что сам себе удивился. — А-а, — протянула Букет, её глаза сузились. — Ну, раз с коллегой… Только не увлекайся. Помни, что сплетни в нашей среде разносятся быстрее, чем правда. Когда она ушла, он выдохнул. Игра становилась всё опаснее. Он написал Синем. Озан: Только что Букет спросила, не нашёл ли я «новогоднее развлечение» на стороне. Похоже, наши номера в Мидьяте она проверила. Синем: Мой «призрак» сегодня за ужином спросил, правда ли, что у меня с тобой роман. Сказал, что «так все говорят». Я ответила, что у нас с тобой хорошая актёрская химия. Он выглядел разочарованным. Ему, видимо, нужна была более драматичная история для вдохновения. Озан: Начинается. Синем: Да. И я, честно, уже не знаю, боюсь я этого или жду. Спокойной ночи, Озан. Озан: Спокойной не будет. Но пусть хоть твоя будет. Они засыпали в разных домах, в разных постелях, но с одним и тем же знанием: их частная переписка стала самой правдивой и самой рискованной ролью в их жизни. Каждое сообщение было шагом по канату над пропастью. И оба уже почти перестали бояться высоты. *** 5 января. День. С утра Озан повёз Али в торговый центр — «культурный выход», как назвала это Букет. Пока сын в восторге носился по игровой зоне, Озан сидел на скамейке, наблюдая. В телефоне появилось сообщение. Синем (прислала фото): Мать заставила меня перебирать старые фотографии. Нашла это. Думаю, оценишь. На фото — Синем лет десяти, в огромных очках и с двумя косичками, зло корчит рожицу в камеру. Подпись: «Будущая звезда телеэкрана. На съёмках школьной пьесы про морковку». Озан фыркнул, не сдержав улыбки. Озан: Невероятно. Я вижу ту же самую дерзость в глазах. Только очки сменились на дизайнерские. Морковку сыграла блестяще? Синем: Я играла Зайца, который украл морковку. Критики (учительница литературы) сказала, что я «чрезмерно драматизирую». Похоже, моё призвание определилось рано. Озан: У меня была роль Дерева в том же возрасте. Без слов. Просто стоял и качал ветками. Он смотрел, как Али забирается на горку, и думал, что мог бы сейчас рассказать ей об этом. Но нет. Это была их территория, свободная от ожиданий. Синем: А что, если наша следующая совместная роль будет в комедии? Где мы играем счастливую пару, у которой всё идеально. Иронично было бы. Озан: Слишком сложно. Не поверят. Публика привыкла к нашим страданиям. Мы в них слишком убедительны. Синем: Значит, обречены на одни страдания? И на экране, и за кадром? Озан: За кадром есть выбор. Пока есть. Хотя… он стремительно сокращается до размера экрана этого телефона. На этом фоне раздался голос Букет в трубке: «Озан, где ты? Мы должны быть у парикмахера через сорок минут, я забронировала время для нас обоих». Он поспешно отправил последнее сообщение. Озан: Меня забирают на принудительный груминг. Сравнение с деревом становится всё более буквальным. Поговорим позже. *** 5 января. Поздний вечер. Букет вертелась перед зеркалом, оценивая новую стрижку. — Тебе идёт, — сказал Озан из кресла, не отрываясь от сценария, который даже не пытался читать. — Ты почти не смотрел, — отозвалась она, но без обиды, скорее констатируя факт. — Опять в телефоне? Опять Атакан со своими мемами? — Нет, — он положил телефон экраном вниз. — Читаю. Просто устал. — Ты всегда усталый в последнее время. Может, витамины пропить? Или… — она подошла ближе, села на подлокотник кресла. — Может, тебе стоит съездить куда-нибудь одному? Отдохнуть от всего этого. От роли, от давления. Он поднял на неё взгляд. В её глазах была не забота, а расчёт. Её «отдых» всегда был стратегическим. — Может быть, — осторожно согласился он. — После возвращения в Мидьят подумаю. — Да, — кивнула она, удовлетворённая, и ушла, оставив за собой шлейф нового, слишком цветочного парфюма. Как только дверь в спальню закрылась, он взял телефон. Озан: Только что предложили «отдых». В кавычках. Как будто я вышел из строя и меня нужно отправить в ремонт. Синем (ответ через минуту): Мой «призрак» сегодня предложил поехать на выходные в Эдирне. «Сменить обстановку для вдохновения». Я сказала, что у меня аллергия на провинциальный воздух. Кажется, он обиделся. Озан: Мы становимся экспертами по отговоркам. Скоро сможем пособие написать: «100 способов вежливо избежать своего партнёра». Синем: Глава первая: «Используйте работу». Наша любимая. Озан: Глава вторая: «Используйте друг друга как предлог». Ещё любимее. Он задумался, затем добавил. Озан: Я сегодня видел, как соседка выгуливала собаку. Маленькая, рыжая, на неё был надет дурацкий свитерок. Я подумал, что тебе бы понравилось. И что было бы смешно, если бы мы вот так вот, тайком, завели какую-нибудь собаку. И только мы двое знали бы о её существовании. Синем: Это уже звучит как симптом. Тайная собака — это шаг перед тайной квартирой. Ты уверен, что готов к такой ответственности? Озан: Готов к чему угодно, что не нужно будет обсуждать с комитетом по планированию. Даже к рыжей собаке в дурацком свитере. Он представил её улыбку. Настоящую, не для камеры. Ту, что он видел пару раз, когда она забывала контролировать себя. Синем: Ладно. Допустим, мы заводим тайную собаку. Как мы назовём её? Озан: Бораном. Чтобы каждый раз, когда она напакостит, мы могли сказать: «Опять этот Боран!» Синем: Озан, это гениально и чудовищно. Я — за. Они ещё час перебрасывались абсурдными идеями их «тайной жизни» — от собаки до совместного плей-листа с песнями, которые никто из их окружения не должен был узнать. Это было побегом. Чистым, смешным, горько-сладким побегом в мир, где существовали только они двое и их безумные фантазии. *** 6 января. Утро вылета. Озан уже стоял в очереди на регистрацию в бизнес-класс, когда заметил её. Она была в паре метров впереди, разговаривая по телефону. На ней были джинсы, кроссовки и тот самый большой свитер, с фотографии. Волосы были собраны в небрежный хвост. Она выглядела… обычной. И от этого невероятно желанной. Он подошёл ближе, будто проверяя табло. Их взгляды встретились. Она быстро закончила разговор и опустила телефон. — Рейс задерживается на двадцать минут, — сказал он нейтрально, глядя куда-то мимо неё. — Знаю. Уже проверила, — ответила она, копаясь в сумке. — Надеюсь, в самолёте будут те булочки, которые ты любишь. С маком. — С маком, да, — кивнул он, удивлённый, что она помнит такую ерунду. Очередь продвинулась. Они стояли теперь почти бок о бок, не глядя друг на друга. Он чувствовал тепло её тела, улавливал знакомый, настоящий запах её кожи под лёгкими нотами духов. — Букет проводила? — тихо спросила она, делая вид, что изучает брошюру авиакомпании. — Нет. Сказала, что у неё «важная встреча». А твой… Берк? — Спит. Говорил, что ему приснилось решение для финала. Боится забыть. Они обменялись краткими, понимающими взглядами. В этой банальности была вся трагедия их жизни. Когда они получили посадочные талоны и направились к выходу на контроль, его телефон завибрировал. Синем (сообщение): Вижу, ты тоже путешествуешь налегке. Только один чемодан. Как у холостяка. Озан: Это не чемодан. Это гроб для моей стамбульской жизни. В Мидьяте он волшебным образом опустеет. Синем: Поэтично. И немного жутко. Моя сумка тоже чувствует себя предательницей. В ней лежит твой свитер, кстати. Тот, серый. Я его не вернула в прошлый раз. Озан: Оставь себе. На память. Или как вещественное доказательство. Он обернулся. Она шла сзади, уткнувшись в телефон, но уголки её губ были подняты в лёгкой, едва заметной улыбке. В этот момент он поймал на себе взгляд пожилой женщины, стоявшей рядом. Та смотрела на них с мягким, печальным пониманием, как будто видела весь их роман без единого слова. Озан быстро отвернулся, но щёки горели. Они летели одним рейсом. Сидели через проход. Это была не случайность, а молчаливая договорённость, достигнутая в переписке. Близко, но не вместе. Достаточно, чтобы чувствовать. Недостаточно, чтобы сойти с ума. Пока самолет набирал высоту, унося их от Стамбула, он написал ей последнее сообщение перед взлётом. Озан: Итак. Обратно в клетку. С украшенными решётками и бутафорскими декорациями. Синем: Зато в этой клетке есть ты. И я. И несколько недель до того, как мир снова начнёт требовать от нас ответов. Озан: Значит, просто дышим. И играем. Пока игра не съест игроков. Синем: Да. Играем. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Несколько недель в Мидьяте. Несколько недедль этой невыносимой, восхитительной, опасной близости. Пока их тайный мир, умещавшийся в экране телефона, снова не расширится до размеров съёмочной площадки, отельных коридоров и тех взглядов, что говорят громче любых слов. И оба они, хоть и боялись этого, уже не могли дождаться начала. *** Самолет мягко покачивался в потоках воздуха. Между Озаном и Синем лежал узкий проход — целая пропасть, которую нельзя было пересечь. Он притворялся спящим, сквозь полуприкрытые ресницы наблюдая, как она нервно теребит край свитера — его свитера. Она внезапно наклонилась, будто поправляя ремень безопасности, и ее пальцы случайно коснулись его руки, лежавшей на подлокотнике. Контакт длился долю секунды, но электрический разряд пробежал по его коже до самого локтя. Она не извинилась, не отдернула руку. Просто медленно выпрямилась и снова уставилась в иллюминатор, но он видел, как вздрагивает ее скула. Этот крошечный, дерзкий жест был их первым по-настоящему непреднамеренным прикосновением вне роли. И он перевернул все внутри. Через час она встала, чтобы пройти в туалет. Возвращаясь, она пошатнулась, попав в зону турбулентности, и едва не упала на его кресло. Он инстинктивно подхватил ее за локоть, удерживая на весу. — Все в порядке? — спросил он, и его голос прозвучал хриплее, чем он планировал. — Да, — выдохнула она, не спеша высвобождая руку. Ее пальцы скользнули по его ладони. — Спасибо. Неудобная обувь. Он знал, что она лжет. На ней были кроссовки. Она вернулась на свое место. Через минуту пришло сообщение. Озан: Неудобная обувь — это новый код? Код для «я чуть не упала тебе на колени при всем честном народе»? Синем: Какой же вы проницательный, Озан-бей. Озан: Принято. В следующий раз буду готов. Освобожу колени. Синем: Наглец. Озан: Реалист. Если ты продолжишь падать на меня в общественных местах, нужно быть готовым к последствиям. Он положил телефон и посмотрел на нее. Она жевала соломинку от сока, и уголок ее рта дернулся в сдерживаемой улыбке. Эта игра — дерзкая, почти пошловатая — была новой гранью. Границей, которую они только что пересекли. Не в уборной министерства, не на съемочной площадке. Здесь, в самолете, на виду у всех, но так, что никто, кроме них, ничего не понял.