407 / 409

Перерыв в съемках «Далекого города» на Новый год был подобен внезапной остановке поезда, мчавшегося на всех парах. Из нервного, страстного микрокосма Мидьята они оба были выброшены обратно в свои стамбульские жизни. Но жизни эти, как выяснилось, теперь существовали в параллельных реальностях, которые неожиданно сошлись в одной точке. Пресс-служба их агентства решила, что присутствие самой обсуждаемой телевизионной пары года на закрытой премьере патриотичного проекта в министерстве – знак особого доверия и отличный пиар-ход. Отказаться было невозможно. Не огромный помпезный кинотеатр, а строгий, почти аскетичный зал министерства, залитый ровным дневным светом из высоких окон. Запах старого паркета, воска для мебели и легкого напряжения. Здесь не было светской тусовки – только чиновники, несколько приглашенных деятелей культуры и пара десятков журналистов с аккредитацией. Берк остался дома, пытаясь вымучить из себя новую идею. Букет была занята с сыном и, как она сказала Озану по телефону, «этот министерский показ звучит скучновато, дорогой». Их свобода была призрачной. Они были здесь одни, но под прицелом официальных лиц и репортеров, для которых их «химия» была уже не просто слухом, а рабочим материалом. За пятнадцать минут до начала Озан зашёл в уборную для VIP-гостей, чтобы перевести дух. Строгий зал с высокими потолками, важные лица, предстоящий час неподвижности под прицелом взглядов — всё это давило. Он поправлял перед зеркалом пиджак, когда дверь открылась. В отражении он увидел её. Синем замерла на пороге, её пальцы сжали клатч. В маленькой, выложенной дорогим бежевым мрамором комнате не было никого больше. Тишину нарушал только сдержанный гул вентиляции и отдалённые шаги в коридоре. Воздух, пахнущий дорогим мылом и холодным камнем, вдруг стал густым и тяжёлым. Она оправилась первой. Сделала вид, что не заметила его, и направилась к соседней раковине. Её движения были плавными, но Озан знал это тело слишком хорошо — видел, как напряглись мышцы её спины под тонкой шёлковой блузкой, как осторожно она положила клатч, будто боялась громкого звука. Сняла очки в тонкой чёрной оправе — и это было похоже на разоблачение. Её лицо без этой брони казалось обнажённым, уязвимым. Она начала мыть руки, изучая своё отражение, но её взгляд скользнул к его отражению в зеркале и зацепился на долю секунды. — Думала, ты уже в зале, занимаешь лучшие места для своей семьи, — сказала она, не глядя на него. Голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая, отточенная как лезвие, насмешка. — Букет сегодня с сыном. Считает, что такие мероприятия — не для детей. Да и не для жён уставших актёров, видимо, — ответил он, поворачиваясь к ней и опираясь о раковину. Он не стал отодвигаться, оставшись в полуметре от неё. Он видел, как капля воды с её пальца упала на мрамор с тихим, неприличным в этой тишине щелчком. — А твой… Берк? Не захотел составить тебе компанию? Или его новый «поток» не отпускает из мастерской? Она резко повернула кран, и вода захлестала громче. Её пальцы — те самые, тонкие, с безупречным маникюром, которые он помнил на своей коже, — с силой терли друг о друга. — Он работает. У него, в отличие от некоторых, творческий кризис закончился настоящей работой. А не игрой в страсть на камеру. Удар пришётся точно в цель. Озан почувствовал, как по спине пробежала горячая волна — смесь гнева и чего-то ещё, более примитивного. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними осталось не больше тридцати сантиметров. Он видел мельчайшие детали: крошечную родинку у неё над губой, как вздрагивает кадык, когда она сглатывает, как расширяются её зрачки в полумраке комнаты. — Поздравляю его. Значит, скоро увидим его имя в титрах. Пока мы с тобой будем продолжать развлекать массы нашим… «контактом», — он произнёс последнее слово нарочито медленно, давая ему повиснуть в воздухе. — Тот самый контакт, который сводит с ума полстраны. И, кажется, не только зрителей. Её дыхание участилось. Грудь под шёлком приподнялась. Она с силой выдернула бумажное полотенце, но не вытирала руки, а сжала его в кулаке. — Не забывай, что этот «контакт» кормит нас обоих. И твою семью, кстати, тоже. Твоя жена прекрасно устроилась на волне твоей популярности. — Не забываю. Она напоминает мне об этом. Часто. Особенно по вечерам, когда обсуждает моё расписание, — его голос снизился, стал более интимным, опасным. Он наклонился чуть ближе, будто делясь секретом. — А у вас с Берком как? Обсуждаете расписания? Или у вас другие темы для разговоров в… мастерской? Она резко обернулась к нему лицом к лицу, отбрасывая всякую осторожность. Её глаза, теперь без стеклянного барьера, метали молнии. Парфюм — не тот, что в Мидьяте, а другой, более холодный и дорогой — ударил ему в ноздри, но под ним он уловил знакомый, тёплый запах её кожи. — У нас всё тихо и цивилизованно, Озан. Мы не играем в кошки-мышки в съёмочных павильонах и не выясняем отношения в общественных уборных. Мы уважаем личное пространство друг друга. — Пространство, — он фыркнул, и его взгляд медленно, нагло, скользнул вниз по её фигуре — от ворота блузки до бёдер в узких брюках, — это хорошо. Но знаешь, что ещё лучше? Когда пространства нет. Когда его не остаётся совсем. Когда каждый вдох — чужой, а каждый взгляд — это уже прикосновение. Он видел, как по её шее прошла краска, как кожа на декольте порозовела. Она не отступила. Наоборот, её тело будто само потянулось к нему, нарушая все законы здравого смысла. — А у тебя как дела, Озан? — выдохнула она, и её голос звучал хрипло. — Успел уже пообщаться с сыном сегодня? Почувствовать себя… хорошим отцом? Преданным мужем? — Да, — прошипел он, его лицо теперь было в сантиметрах от её. Он чувствовал её тепло. — Всё замечательно. Идиллия. Как на открытке. Только на открытках, знаешь ли, не бывает этого. — Он жестом, почти неконтролируемым, провёл указательным пальцем по воздуху в миллиметре от её щеки, повторяя путь, который он проделывал на съёмках сотни раз. — Не бывает этого желания стереть всё это благополучие одним движением. Она замерла, затаив дыхание. Её губы приоткрылись. Он видел, как быстро бьётся пульс в тонкой вене на её шее. Вся комната, весь министерский дворец, весь Стамбул перестали существовать. Были только они двое, этот мраморный склеп и невыносимое, пылающее между ними магнитное поле, которое тянуло их друг к другу с силой земного притяжения. — Это было бы… разрушительно, — прошептала она, но в её шёпоте не было запрета. Была констатация. И вызов. — Да, — согласился он, его губы почти касались её виска. Он говорил так тихо, что слова были скорее вибрацией в воздухе, чем звуком. — Но какая красивая катастрофа получилась бы. За дверью в коридоре громко рассмеялись, и чьи-то шаги приблизились. Заколдованный круг разомкнулся. Синем резко отпрянула, как от удара током. Она судорожно надела очки, и её лицо снова превратилось в безупречную, ледяную маску. Пальцы дрожали, когда она поправляла волосы. — Мне пора, — её голос снова стал гладким и безжизненным. — Нельзя опаздывать на такое важное для нашей культуры событие. Он отступил к сушилке, делая вид, что интересуется ею, чувствуя, как по всему телу разливается адреналиновая дрожь. — Конечно. Увидимся в зале. Она вышла, не оглядываясь, пропуская входящих дам. Озан остался один, прислонившись к холодному мрамору. Он закрыл глаза. Воспоминание о её близости, о её дыхании на своей коже, о том, как она смотрела на него — не как Алья, а как женщина на грани, — было острее и реальнее всего, что происходило с ним за последние недели. Они не коснулись друг друга. Но эта встреча в уборной была опаснее, интимнее и сексуальнее любого поцелуя. Это была демонстрация власти, которую они имели друг над другом. Власти довести до края, до дрожи, до потери контроля — одним лишь взглядом, одним намеренным движением, одним отравленным намёком. Теперь им предстояло сесть рядом и делать вид, что ничего не было. Что между ними три метра ледяной пустоты. *** Через десять минут Озан вошел в зал первым. Серый костюм, черная рубашка, идеальная сдержанность. Он обменялся рукопожатиями, его улыбка была безупречна и холодна, как мрамор на стенах в холле. Он был один. И это одиночество в толпе делало его еще более заметным. Затем появилась Синем. Она вошла не как Алья и не как кокетливая девчонка с площадки. Она вошла как настоящий деятель искусства, взрослой, уверенной проходкой. Строгий серый брючный костюм с острыми плечами, безупречный покрой. Волосы – в тугом, гладком узле. И главный штрих – очки в тонкой черной оправе. Они придавали ее лицу отстраненную, интеллектуальную строгость, превращая красоту в инструмент. Она была одна. И в этой автономии была такая же сила, как и в его одиночестве. Их взгляды встретились через зал. Мгновенная молния, тут же погашенная подъемом век – он сделал вид, что смотрит на часы, она поправила невидимую пылинку на рукаве. Игра началась. Их посадили в одном ряду, ближе, чем каждый ожидал. Между ними – пятнадцать сантиметров пустого кресла, а с других сторон места, занятые седовласыми чиновниками. Но им было достаточно и этого, чтобы не разговаривать. И так же, достаточно, чтобы чувствовать присутствие друг друга каждой клеткой кожи. Когда все расселись, начался немой спектакль. Озан отодвинул свое кресло ещё на полдюйма от общего центра, демонстративно скрестив ноги, отгородившись пространством. Смотрите, все строго. Никаких лишних взглядов. Синем, в ответ, откинулась в своем кресле, положила ногу на ногу, ее взгляд был устремлен на экран с таким видом, будто она готовится к защите диссертации. Я здесь исключительно по делу. Они были двумя деталями одной конструкции, развернутыми друг от друга. Их холодность была так тщательно выстроена, что ее можно было потрогать. Журналисты в конце зала перешептывались, объективы фотокамер время от времени наводились на них, выхватывая эту идеальную, ледяную дистанцию. Фильм был о Стамбуле. О том самом городе, где они сейчас сидели, пытаясь скрыть бурю. Величественные планы Босфора, крики чаек, суета Гранд-базара. Но для них двоих это было лишь движущееся обоями, за которым скрывался монолог их собственных мыслей. Озан видел, как луч дневного света скользнул по оправе ее очков, ослепительно блеснув. Он видел, как ее пальцы с идеальным маникюром лежали на подлокотнике – неподвижно, слишком неподвижно для расслабленного человека. Он знал эти пальцы. Они могли дрожать от волнения и сжиматься в кулак от ярости. Сейчас они были как у статуи. Синем чувствовала, не глядя, как он сидит. Его спина не касалась спинки кресла, он был собран, как пружина. Она видела периферическим зрением, как он изредка подносит руку к подбородку, жест, который у Джихана означал глубокую задумчивость, а у Озана – сдерживаемое напряжение. Они играли в отстраненность с таким накалом, что воздух между ними трещал от невысказанных реплик. Когда свет зажегся, начались речи. Министр, сидевший в президиуме, говорил о важности национального кино. Все встали, чтобы аплодировать. В момент общей неразберихи, когда кресла отодвигались, а люди поворачивались друг к другу, их взгляды наконец столкнулись не случайно, а намеренно. На одну долгую, выстраданную секунду. В его глазах не было ни светской улыбки, ни ледяной вежливости. Там была та же пропасть из Мидьята, та же усталость, тот же немой вопрос, усугубленный абсурдностью происходящего: Мы сидим в пятнадцати сантиметрах друг от друга и делаем вид, что мы чужие. Ты чувствуешь, насколько это безумно? А в ее глазах, за стеклами очков, он прочел не строгость, а ту же самую иронию, смешанную с отчаянием. И короткое, почти невидимое пожатие тонких плеч: Что поделаешь? Сцена есть сцена. Затем чиновник справа от Озана что-то спросил, и тот, разорвав контакт, повернулся к нему с профессионально-заинтересованным лицом. К Синем подошел помощник министра с вопросом о ее следующем проекте. На выходе, в мраморном фойе, их на несколько секунд зажала небольшая группа журналистов. Вопросы были предсказуемы: «Как вам фильм?», «Какие впечатления от совместной работы в «Далеком городе»?». Они стояли теперь почти рядом, разделенные лишь невидимой стеной формальности. — Фильм глубокий и очень важный для нашей культуры, — сказал Озан, его голос был ровным, как поверхность озера. — Полностью согласна, — поддержала Синем, кивнув. Ее взгляд скользнул по его лицу, не задерживаясь. — Работа над сериалом — это всегда большой профессиональный вызов и ценный опыт. Пустые, выверенные фразы. Каждое слово отдавалось в них фальшью, которую слышали только они двое. Эта светская беседа была самым трудным дублем в их жизни. Разошлись они, не прощаясь, просто растворившись в разных концах фойе. Он — к служебному выходу, где ждала машина. Она — к главному подъезду, чтобы поймать такси. Садясь в машину, Озан снял пиджак и расстегнул верхнюю пуговицу черной рубашки, почувствовав, как с него градом льет пот, хотя в зале было прохладно. Он понял. Их публичная холодность, это тщательно выстроенное расстояние, было не отстраненностью. Это была новая, изощренная форма близости. Молчаливый сговор двоих людей, которые настолько опасно понимают друг друга, что даже играя в чужих, они говорят на одном тайном языке. И этот язык был понятен только им двоим, делая происшедшее не официальным мероприятием, а самой интимной и самой мучительной из их тайных встреч.