407 / 409

Прошло несколько недель. С момента того поцелуя в пыльном полумраке винодельни висела тишина, густая и звонкая, как натянутая струна. Тихий аккорд, который не нуждался в аккомпанементе. Беззвучный монолог продлился внутри каждого участника событий. Они продолжали сниматься. Дни на съемочной площадке текли по накатанному руслу: дубли, перерывы, ужины в лобби-баре. Но всё изменилось. Изменилось то, что теперь они не играли в напряжение — они его обходили. Нашли какой-то новый, хрупкий, совершенно безумный ритм: работать бок о бок, обмениваться взглядами, полными выгоревшей страсти и усталого понимания, но не касаться ядра. Не трогать ту раскаленную добела точку, которая осталась там, в погребе, после того как губы оторвались, а дыхание сплелось навсегда. Это было похоже на хождение по тончайшему льду над бездной: каждый шаг рассчитан, каждое движение выверено, чтобы не провалиться, не сжечь всё дотла раньше времени. Они стали мастерами этого ледяного баланса. Профессионалами в выживании. И вот — премия. «Золотая Бабочка» за лучший актерский дуэт года. Их. Озан и Синем. Ирония была настолько горькой и сочной, что её можно было резать ножом. Награда за лучшую ложь, которую они когда-либо рассказывали. За самую убедительную игру, которая в один миг перестала быть игрой. Букет настояла на том, чтобы ехать. «Это твой триумф, дорогой! Да и я должна быть рядом, как твоя жена, твоя поддержка». Озан не спорил. Спорить было бесполезно. Берк, к удивлению Синем, тоже согласился оторваться от «потока». «Премия? Серьёзная? Ну, надо посмотреть, как это устроено. Материал для будущего сценария, возможно». Он говорил это с рассеянной улыбкой человека, мыслями уже вернувшегося к своим раскадровкам. Стамбул встретил их январский прохладой и ослепительной мишурой. Красная дорожка перед концертным залом «Лютфи Кырдар» была залита светом блестящих вспышек, слепящих и беспощадных. Рёв толпы за барьерами сливался со щелчками сотен фотокамер. Воздух дрожал от предвкушения и возбуждённых криков. Озан вышел из машины первым, в идеально сидящем чёрном смокинге. Он обернулся, подавая руку Букет. Она появилась, сияющая, в огненно-красном платье с глубоким декольте. Её улыбка была выверена до миллиметра — гордая, счастливая жена успешного мужа. Она взяла его под руку, вцепившись в локоть с силой, оставлявшей следы. Следующей машиной подъехали они. Синем вышла, не дожидаясь помощи. Вечернее платье цвета ночного неба, почти чёрное, с одним открытым плечом и длинным, облегающим силуэтом, который заканчивался небольшим, элегантным шлейфом. Ткань переливалась при свете софитов, как звёздная пыль. Волосы были убраны в высокую, сложную причёску, открывая длинную линию шеи и серьги-подвески из сапфиров, холодно поблёскивавших при каждом движении. Она выглядела ледяной и недосягаемой. Снежной королевой, а не актрисой. Берк вышел следом, поправляя галстук на своём слегка мешковатом, хоть и дорогом, смокинге. Он улыбался в камеры рассеянно, как учёный на непривычном празднике. Их тут же столкнули вместе. Фотографы орали: «Озан! Синем! Сюда! Вместе! Ближе! Улыбайтесь!». Красная дорожка была полем боя. Озан почувствовал, как рука Букет впилась ему в руку ещё сильнее. Он сделал шаг в сторону Синем, профессиональная улыбка застыла на лице. Она повернулась к нему, и их взгляды столкнулись в море вспышек. В её глазах, обычно таких выразительных, сейчас была гладкая, непроницаемая поверхность озера, покрытого первым льдом. Но под ним он чувствовал бурю. Ту же самую, что клокотала в нём. Они встали рядом, плечом к плечу, для фотографий. Не касаясь. Пространство между ними в несколько сантиметров гудело таким напряжением, что казалось, воздух вот-вот затрещит. Он чувствовал исходящее от неё тепло, знакомый, сводящий с ума аромат её духов — сегодня другой, более тяжёлый, восточный, с нотками пачули и сандала. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Улыбайтесь, будто рады видеть друг друга! — крикнул кто-то из фотографов, и ирония этой фразы была настолько горькой, что Озан едва не фыркнул. Он наклонил голову чуть в её сторону, делая вид, что слушает её тихий, ничего не значащий комментарий о погоде. Его губы почти коснулись её виска. Она замерла. — Ты сегодня… уничтожающе красива, — прошептал он так, что только она могла услышать, не меняя выражения лица. — Как холодное пламя. — А ты выглядишь как человек, которого ведут на виселицу с улыбкой на лице, — так же тихо, сквозь зубы, парировала она, улыбаясь в камеру. — Красное платье твоей жены — удачный цвет. Предзнаменование. — Молчи, — его голос прозвучал хрипло. — Или я не отвечаю за себя. Она лишь приподняла бровь, и этот микро-жест, полный вызова, ударил его в солнечное сплетение. Выбил воздух. Синем плавно отвернулась, протягивая руку для следующего фото с Берком. Озан почувствовал, как Букет тянет его за собой. — Что ты ей нашептывал? — спросила она сладким, как тягучий медовый элексир, голосом, в котором метался стальной блеск. — Выглядело… очень интимно. — Обсудили, куда деть эти несчастные «бабочки» после церемонии, — соврал он, ведя её по ковру. — Говорят, они быстро тускнеют. Внутри зала царил ослепительный блеск и гул голосов. Зал был полон — актёры, режиссёры, продюсеры, светские львы и львицы. Их рассадили за один столик недалеко от сцены. Идеальная пытка. Озан — рядом с Букет, Синем — с Берком. Пары напротив друг друга. Берк оживился, увидев знакомого критика, и сразу же вступил с ним в разговор о «новых нарративах в современном турецком телевидении». Букет, улыбаясь, завела светскую беседу с женой продюсера, сидевшей слева. Озан и Синем оказались в ловушке — вынуждены смотреть друг на друга через стол, поверх бокалов с шампанским и низких композиций из белых орхидей. Он налил себе воды, его пальцы белели на хрустальном графине. Она медленно снимала длинную перчатку с одной руки, обнажая запястье, тонкое, с синей прожилкой. Он помнил, как это запястье дрожало под его губами. — Нервничаешь? — спросила она вдруг, не глядя на него, поправляя сережку. Её голос был ровным, светским. — Перед тобой? Всегда, — ответил он, отхлебнув воды. — Ты ходишь по краю, как канатоходец. Одно неверное движение — и ты сорвёшься, увлекая за собой всех. — Может, я уже сорвалась, — она наконец подняла на него глаза. В них не было льда. Там горел тёмный, опасный огонь. — Там, в том погребе. И теперь мне нечего терять. Разве что… эту дурацкую статуэтку. — Не играй с огнём, Синем, — его голос упал до опасного шёпота. Берк что-то живо обсуждал с критиком, жестикулируя. Букет смеялась звонким, вымученным смешком. — Не здесь. — А где? В номере 407? Или в 409? — её губы изогнулись в кривую, болезненную улыбку. — А эта премия… это что? Новая декорация? С более дорогими реквизитами? — Реальность, — прошипел он. — Со всеми его последствиями. Ты видишь их? — Он едва заметно кивнул в сторону их партнёров. — Вижу, — её взгляд скользнул по Берку, который теперь с жаром рисовал что-то на салфетке. — Вижу человека, живущего в своих мирах. И женщину, живущую в мире, который она построила для тебя. Ни один из них не видит нас. Настоящих. — Это делает только хуже, — сказал Озан, чувствуя, как комок ярости и бессилия подкатывает к горлу. — Предавать тех, кто даже не подозревает о предательстве… — Мы уже предали, — отрезала она, и в её голосе впервые прозвучала хрупкость. — Себя. В первую очередь. Каждый день, когда мы делали вид, что нас нет. Что этого нет. Он хотел ответить, но в этот момент зазвучала музыка, и церемония началась. Свет притушили, внимание обратилось на сцену. Они откинулись на спинки кресел, но напряжение между ними не ослабевало. Оно стало физическим, почти осязаемым. Он чувствовал каждый её вздох, каждое микро-движение. Когда она наклонялась, чтобы что-то шепнуть Берку, шепот казался Озану криком. Когда Букет клала руку ему на колено, её прикосновение обжигало, как удар током, от которого хотелось отстраниться. Награды сыпались одна за другой. Смех, аплодисменты, слёзы благодарностей. Всё это проходило мимо них, как в тумане. И вот настал их момент. «…а за лучший актёрский дуэт года награждаются… Озан Акбаба и Синем Унсал за роль Джихана и Алии в сериале «Далёкий город»!» Гром аплодисментов. Камеры навели на них. Букет сжала его руку в триумфе, её глаза сияли отражённой славой. Берк похлопал Синем по плечу с рассеянной улыбкой. Они поднялись. Путь к сцене был самым длинным в их жизни. Они шли рядом, не глядя друг на друга, под вспышки и овации. Сцена ослепила их. Они взяли в руки тяжёлые, блестящие статуэтки в виде бабочек. — Спасибо… — начал Озан в микрофон, его голос звучал ровно, профессионально. Он благодарил режиссёра, продюсеров, всю команду, свою семью. Слова текли гладко, как отрепетированные. Потом он повернулся к Синем. Их взгляды встретились на самом краю пропасти, на которую смотрели миллионы. — И конечно, моей партнёрше, Синем. Без твоего таланта, твоей самоотдачи и… твоей безграничной веры в наших персонажей ничего бы не получилось. Спасибо, что была со мной в этом… путешествии. Он протянул руку для формального объятия. Она шагнула в него. Его рука легла ей на спину, её рука коснулась его плеча. Это был публичный, светский жест. Но под ладонью он чувствовал, как дрожит её тело, как учащённо бьётся сердце под тонкой тканью платья. Её дыхание, согретое шампанским и адреналином, коснулось его щеки. Она отстранилась первой, её улыбка была блестящей и пустой. — Спасибо и тебе, Озан, — сказала она в свой микрофон, её голос звенел, как хрусталь. — Быть твоей партнёршей — это вызов и честь. Мы прошли через многое с нашими героями. И я думаю, эта награда — за нашу общую веру в их историю. Как бы сложна она ни была. Их слова висели в воздухе, полные двойных смыслов, понятных только им двоим. Они спустились со сцены под оглушительные аплодисменты. После официальной части началось афте-пати. Музыка, танцы, свободное общение. Букет увлекла Озана в круг жён продюсеров, где он должен был сиять как примерный муж и отец. Синем Берк представил нескольким своим знакомым из мира литературы, рассказывая о её «глубоком психологизме». В один из моментов, пока Озан был окружён поздравлениями, а Синем улыбалась фотографам, Букет и Берк оказались рядом у столика с фуршетом, пополняя бокалы. Два самых важных «аксессуара» этого вечера, были вынуждены столкнуться лоб в лоб друг к другу. — Поздравляю вас обоих, — сказала Букет, с изящной улыбкой кивая на сцену, где только что вручали награду. Её голос был сладким и ровным, как поверхность озера. — Ваша Синем выглядела просто ослепительно. Настоящая звезда. Берк, оторвав взгляд от канапе, которое он рассматривал с видом учёного, изучающего новый вид, улыбнулся рассеянно. — А, да. Спасибо. Она всегда очень… собрана на публике. Профессионализм, знаете ли. А ваш Озан — великолепный оратор. Речь была лаконичной и очень… тёплой к партнёрше. — Он сделал глоток шампанского, не меняя выражения лица. — О, он всегда очень ценит работу команды, — парировала Букет, её глаза на мгновение сузились, прежде чем в них снова вспыхнул безмятежный блеск. — Для него это как вторая семья. Особенно после стольких месяцев съёмок вдалеке от дома. Вы даже не представляете, как он скучал по нашему Али. — Понимаю, — кивнул Берк, его взгляд блуждал по залу, цепляясь за лица, за детали интерьера, будто ища сюжеты. — Изоляция на съёмочной площадке — интересный феномен. Она создаёт очень интенсивную, почти парниковую среду для отношений. Платонических, разумеется. Идеальную питательную среду для… творческой химии. Букет замерла на долю секунды, её пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. — Химия… да, конечно. Без неё не было бы таких кассовых сборов и этих самых наград, — она засмеялась лёгким, переливчатым смешком. — Мы, жёны творческих людей, должны это понимать и поддерживать. Это часть их работы. Как грим или свет. — Совершенно верно, — согласился Берк, наконец выбрав канапе и откусив кусочек. — Работа. Иногда границы между работой и жизнью размываются, это неизбежно. Главное — чтобы у человека был прочный внутренний стержень. И, конечно, надёжный тыл дома. — Он посмотрел на Букет, и в его взгляде не было ни подозрения, ни намёка. Лишь констатация факта, как в хорошем сценарии. — Абсолютно с вами согласна, Берк-бей, — Букет кивнула, её улыбка стала чуть более напряжённой, но не менее безупречной. — Дом, семья — это фундамент. Всё остальное — лишь декорации. Красивые, временные, но… лишь декорации. Они помолчали, наблюдая, как их партнёры на другом конце зала, всё ещё в центре внимания, обменивались какими-то словами с ведущим. — Прекрасный вечер, не правда ли? — сказал Берк, меняя тему. — Освещение в зале сделано гениально. Настоящее театральное. Наводит на мысли о бренности славы и постоянстве лишь искусства. — Вы слишком глубокомысленны, — снова рассмеялась Букет, но в её смехе прозвенела лёгкая, металлическая нотка. — Я просто надеюсь, что канапе не закончатся до конца банкета. Али обожает эти маленькие профитроли, я обещала привезти ему. Они снова обменялись парой ничего не значащих светских фраз, прежде чем их пути разошлись — Букет потянуло к жёнам продюсеров, Берка окликнул его знакомый критик. Их диалог, гладкий и неглубокий, как поверхность озера, не оставил видимых следов. Но под этой гладкой поверхностью, в глубинах, куда не проникал свет софитов, уже шли невидимые течения, холодные и неумолимые. А вот магниты неумолимо тянуло друг к другу. Озан, вырвавшись из круга светских бесед под предлогом «подышать», вышел на огромную террасу с видом на ночной Босфор. Прохладный ветерок обдувал разгорячённое лицо. Он закурил, глядя на огни мостов. Через несколько минут он услышал шаги. Не оборачиваясь, знал, что это она. Она подошла к перилам, встала в метре от него. Её платье шелестело на ветру. Они молчали, глядя в одну точку в темноте. — Поздравляю с наградой, — наконец сказал он, не глядя на неё. — И тебя, — её голос был тихим, без интонаций. — За лучшую ложь года. — Не я один её создавал. — Знаю. Я соавтор. Он резко обернулся к ней. — Довольна? Добилась того, чего хотела? Всё это… этот цирк? — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Мы стоим здесь, с нашими наградами за враньё, а там, внутри, сидят люди, которые доверяют нам. Которых мы… которые… — Которых мы что, Озан? — она тоже повернулась к нему, её глаза в свете отражённых огней горели, как угли. — Обманываем? Да. Каждый день. И себя обманываем. Ты думаешь, я не знаю? Я вижу это в зеркале каждое утро. Женщину, которая смотрит на чужого мужчину с такой жаждой, что ей стыдно. Которая живёт с одним, а мечтает о прикосновениях другого. Которая получила награду за то, что сыграла любовь так убедительно, что теперь сама в ней задыхается! Он бросил сигарету и сделал шаг к ней, закрывая расстояние. — Задыхаешься? — прошипел он, его лицо было теперь в сантиметрах от её. Он чувствовал её гнев, её боль, её желание, вырывающееся наружу, как пар из котла. — Ты думаешь, мне легче? Я возвращаюсь в номер, где на тумбочке стоит фотография моего сына, а в голове — твои губы. Я слушаю, как моя жена планирует наше будущее, а в ушах — звук твоего дыхания в тот момент, когда я впервые по-настоящему поцеловал тебя! Я схожу с ума, Синем! И ты… ты подливаешь масла в огонь каждым своим взглядом, каждым намёком! Зачем? Чтобы сжечь нас? — Может быть! — выкрикнула она, и слёзы наконец выступили на её глазах, но она не отводила взгляда. — Может быть, я хочу этого огня! Может, я устала от этого вечного холода, от этой вежливой, безопасной, мёртвой жизни! Может, из нас двоих только я готова придраться себе и тебе! Он схватил её за плечи, не думая, сжимая пальцами тонкие кости под тканью. Это не было нежностью. Это было яростью, отчаянием, животной потребностью хоть как-то передать ту бурю, что бушевала внутри. — Ты говоришь о настоящем? Вот оно! — он тряхнул её, не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала его силу. — Боль. Ярость. Ненависть к себе и к этому проклятому миру, который не даёт нам просто…! Это настоящее? Довольно настоящего для тебя? Она не сопротивлялась. Стояла в его хватке, слёзы текли по щекам, смывая безупречный макияж. Но в её глазах не было страха. Только вызов и та же самая, всепоглощающая боль. — Нет, — прошептала она. — Этого мало. Мне нужно ещё больше. Мне нужно всё. И ты знаешь это. И боишься этого так же, как я. Его дыхание перехватило. Он смотрел на неё, на эту прекрасную, разбитую, невероятно смелую женщину, и чувствовал, как все барьеры, все запреты, все страх рушатся внутри него, как карточный домик под ураганом. Он хотел притянуть её к себе и задушить в объятиях. Хотел стереть с её лица слёзы своими губами. Хотел кричать. Но он отпустил её. Резко, как от прикосновения к раскалённому металлу. Она пошатнулась, едва удержав равновесие. — Мы не можем, — выдохнул он, отступая, чувствуя, как холод проникает под кожу на месте её тепла. — Не здесь. Не сейчас. — А когда, Озан? — её голос звучал сломанно. — Когда закончится сериал? Когда мы получим следующую награду? Когда наши жизни окончательно превратятся в эту вот… красивую, позолоченную пустоту? — она махнула рукой в сторону зала, откуда доносилась музыка и смех. Из двери на террасу выглянул Берк. — Синем? Ты здесь? Нас ищут для фото с главным спонсором. Она быстро провела рукой по лицу, смахивая слёзы, и выпрямилась. За секунду маска вернулась на место — гладкая, улыбчивая, светская. — Иду, — сказала она и, не глядя больше на Озана, пошла к двери. Проходя мимо, её плечо снова едва коснулось его руки. Это прикосновение жгло, как клеймо. Озан остался один на террасе, сжимая холодные перила так, что металл впивался в ладони. Он смотрел, как её силуэт растворяется в ярком свете зала, увлекая за собой его разум, его душу, всё, что в нём оставалось живого. В груди бушевала пустота, страшнее любой ярости. Они вернулись в зал. К своим партнёрам. К своим ролям. Неизбежность свела их всех воедино у самого выхода. Букет, поправляя манжеты Озана с видом собственницы, мягко, но неумолимо направляла его к Берку и Синем, которая заставляла себя смотреть в его телефон. — Наши герои, кажется, устали от собственной славы раньше нас, — голос Букет прозвучал сладко и громко, чтобы услышали оба. Берк оторвался от экрана, улыбнувшись той рассеянной улыбкой человека, лишь наполовину присутствующего в реальности. — Это закономерно. Интенсивность процесса требует колоссальной эмоциональной отдачи. Я только что читал интервью Синем для «Vogue». Она говорила о «тотальном самоистощении» как о методе. Впечатляюще. Синем медленно подняла взгляд. В её глазах ещё стояла влажная тень от слёз, вытертых на террасе, но голос был ровным, как лёд. — Метод удобен, когда нужно быстро выгореть. И не думать о том, что останется после пепла. Озан почувствовал, как под взглядом Букет напряглись мышцы его спины. Он видел, как дрогнул уголок губ Синем. Это был их старый, опасный язык. Прямо здесь, перед ними. — Пепел — отличное удобрение, — парировал Берк с искренней, почти детской верой в метафору. — Для новых творческих циклов. Я, кстати, задумал новый сюжет на основе этой идеи. О фениксе, который боится возрождаться, потому что помнит боль горения. Букет фыркнула, легонько хлопнув Озана по рукаву. — Слышишь, дорогой? Тебе повезло с коллегами. Настоящие философы. А я тут беспокоюсь о прозаичном — как бы нашу «бабочку» в багаже не помяли. Она ведь хрупкая, — она посмотрела прямо на Синем, и её улыбка стала острее. — Как и всё по-настоящему красивое. Требует бережной упаковки и… надёжных рук. Воздух между ними наэлектризовался. Озан увидел, как пальцы Синем сжали клатч. — Иногда самые надёжные руки оставляют самые глубокие синяки, — тихо сказала Синем, глядя куда-то мимо Букет. — Но это ведь тоже часть правды, да? Без синяков история выглядит слишком… стерильной. — Ой, какие вы все сегодня глубокие, — с натужной весёлостью вклинилась Букет, цепляясь за руку Озана. — Пора уже в мир реальный возвращаться. Али завтра в школу, а я ещё не проверила его портфель. Ты ведь помнишь, Озан, какая у него завтра контрольная? — Помню, — выдавил он, чувствуя, как этот бытовой укор, как гвоздь, вбивается в крышку гроба этого вечера. Они обменялись прощальными кивками, улыбками-гримасами. Две пары развернулись и пошли в противоположные стороны коридора — Озан с Букет к служебному выходу, где ждал их автомобиль, Синем с Берком — к главному подъезду, где их ожидал водитель. *** Молчание в салоне лимузина было густым, как смола. Букет, уткнувшись в телефон, что-то быстро печатала, её лицо освещал холодный свет экрана. Озан откинулся на сиденье, закрыв глаза, но не видя ничего, кроме её лица на террасе — искажённого болью, с мокрыми от слёз ресницами. «Мне нужно всё». Её слова жгли изнутри, как расплавленный металл. Он сжал холодное металлическое крыло статуэтки. Победители. Победители в какой игре? В игре на самоуничтожение? Букет что-то сказала ему о завтрашнем ужине с продюсером, её голос доносился словно из-за толстого стекла. Он кивнул, не вникая. Всё его существо было там, на ветреной террасе, где он держал её за плечи и чувствовал, как бьётся её сердце — отчаянно, как птица в клетке. И эта клетка была выстроена из их же собственных жизней, из обещаний, данных другим, из страха перед громким скандалом и тихим крахом. Но в тот миг, когда её слёзы коснулись его пальцев, ему стало ясно: крах уже наступил. Произошёл где-то глубоко внутри, в самом основании той идеальной картинки, которую они годами выстраивали. Теперь они просто ждали, когда трещины дойдут до поверхности. И он, к своему ужасу, ждал этого почти с нетерпением. Потому что только после обвала можно будет начать дышать. Даже если дышать будет нечем. Берк, сидя рядом, оживлённо диктовал что-то в диктофон, уловив нить нового «озарения». «…и феникс, видишь ли, не боится огня. Он боится того, что будет после. Потому что помнит вес своих старых перьев…» Его голос был приглушённым, увлечённым. Синем прижалась лбом к холодному стеклу такси. Отражение в нём было размытым — силуэт женщины в чёрном, с распущенными после вечера волосами. Она не видела в нём звезду, награждённую за лучший дуэт. Она видела воришку. Воришку, которая на глазах у всех украла у другой женщины её мужа. Не телом. Ещё нет. Но мыслями, желанием, каждым вздохом в его сторону. И самая ужасная кража была впереди. «Мы уже предали. Себя». Она сказала это ему, но это была правда и о ней. Сегодня, на террасе, в его яростной хватке, она не чувствовала ни капли раскаяния. Только жгучую, всепоглощающую жажду пойти до конца. Сжечь мосты, стереть в порошок эту красивую, налаженную, мёртвую жизнь. Ирония заключалась в том, что Берк в своём новом сюжете был так близок к истине. Она была этим фениксом, который жаждал сгореть. Но не для того, чтобы возродиться в чём-то новом и чистом. А чтобы хоть раз почувствовать, что пламя было настоящим. Даже если от неё останется только горстка пепла на ладони Озана. Она закрыла глаза. Завтра — снова Мидьят. Снова съёмочная площадка, двадцать шагов по коридору, его взгляд, его дыхание. Игра, ставшая единственной реальностью. И она знала, что в следующей сцене, где им будет позволено касаться друг друга, она уже не сможет сыграть. Она просто перестанет притворяться. Пусть камеры видят. Пусть весь мир увидит. Это будет её личная, тихая месть самой себе и всем им. Последний, самый искренний дубль. Две машины, увозящие их в разные концы ночного Стамбула, растворялись в потоке огней. Но для них двоих расстояние уже не имело значения. Они везли с собой один и тот же груз — молчаливый сговор, взрывоопасную тайну и неумолимое ощущение, что обратного пути нет. Следующий акт их драмы уже начался. Занавес не опустился. Он только что взметнулся вверх, открывая самую опасную часть спектакля.