407 / 409

Воздух после их возвращения на съемки стал другим. Гуще, заряженным молчаливым знанием. Команда двигалась тише, взгляды, брошенные на Озана и Синем, были быстрыми, украдкой, полными любопытства и трепета. Все видели тот дубль. Все слышали слухи, которые уже поползли, как виноградная лоза, по всему Мидьяту. Возвращение после церемонии наград было похоже на попадание в другую реальность. Не та, что с камерами и яркими вспышками от фотокамер, а другая, более жёсткая — реальность последствий. Тех самых, которых они так боялись. Твиттер, форумы и жёлтые издания, подогретые их «триумфом» и застывшей на миллионах экранов картинкой «самой страстной пары страны», начали рыть глубже. Вынырнула чёрно-белая фотография плохого качества: они вдвоем на пустынной террасе в ночи после «Золотой Бабочки». Кадр был снят издалека, на длинную линзу, лица не разобрать, но силуэты были узнаваемы. Расстояние между ними на снимке было минимальным. Заголовки визжали: «Драма после награды?», «Озан и Синем: что скрывается за улыбками?». Они вернулись на съемки не парой победителей, а парой обвиняемых. Шум в лобби отеля, в гримерках, в павильоне стал другим. В нём висело не творческое напряжение, а тихое, липкое любопытство. Взгляды коллег стали оценивающими, быстрыми, будто все пытались рассмотреть трещины на их профессиональной броне. Даже привычная болтовня Атакана и Альпера стихла в их присутствии, заменяясь короткими, деловыми репликами. Синем сидела в своем кресле, делая вид, что читает сценарий. Слова расплывались перед глазами. Все ее существо еще гудело от последних дней. Руки помнили каждое прикосновение — вес его ладони на ее плече, шершавость его подушечек на ее шее, сухое тепло его пальцев, переплетающихся с ее пальцами. Тело помнило каждую точку, где к нему прижимался Озан — твердость его груди, напряжение мышц спины под ее ладонью, жар, исходивший от него даже сквозь слои одежды. Она боялась поднять на него взгляд. Боялась, что если их глаза встретятся, снова вспыхнет тот же пожар, и на этот раз его не потушить даже криком «Стоп! Снято.». Озан стоял у кофейного столика, разговаривая с Феритом. Голос его был ровен, жесты спокойны. Но Ферит, мастер холодной наблюдательности, заметил едва уловимую дрожь в пальцах, сжимавших бумажный стаканчик, и слишком пристальный, отсутствующий взгляд, устремленный куда-то в пространство за его спиной, туда, где сидела Синем. — Нервничаешь перед сценой? — спросил Ферит нейтрально, делая глоток своего кофе. — Сегодня, кажется, у вас с Альей диалог на кухне. Ссора из-за Борана. — Да, — отозвался Озан, возвращаясь в реальность. Его взгляд на секунду скользнул к Синем, и этого было достаточно. Ферит все понял. — Обычная рабочая рутина. — Рутина, — повторил Ферит, и в его голосе прозвучала тончайшая, ядовитая усмешка. — Да. Конечно. После… «рутины» в погребе любая ссора должна показаться мелочью. Почти домашним уютом. Озан ничего не ответил, только сжал стаканчик так, что из-под крышки брызнул кофе. Он отошел, чувствуя на спине изучающий взгляд «главного злодея». *** Декорация кухни была тесной, душной. Медные кастрюли, глиняные кувшины. По сценарию, Алия, доведенная до отчаяния, бросает Джихану в лицо обвинения в слабости, а он, в ярости, хватает ее за плечи и трясет. — Камера! Мотор! Они стояли друг напротив друга. Между ними — стол, уставленный бутафорской едой. Но барьер был не физический. Барьером была вчерашняя правда, висящая в воздухе, непрошенная и властная. Алья (Синем, ее голос звенел, но не от игры, а от настоящих, копившихся месяцев эмоций): Ты прячешься! Прячешься за своими стенами, за своим гневом! Ты боишься его, как и все! Джихан (Озан, его лицо исказила гримаса, слишком реальная для Джихана): Молчи! Ты ничего не понимаешь! Ты думаешь, любовь — это сказка? Это поле боя! Каждый день — битва! По сценарию, он должен был подойти и схватить ее за плечи. Озан не подошел. Он бросился к ней. Его движения были резкими, лишенными актерской плавности. Его руки впились ей в плечи, но это не была сценарная «тряска». Это было отчаянное встряхивание, попытка достучаться, в котором смешались ярость Джихана и собственная, личная агония Озана. Его пальцы вдавливались в ее кожу сквозь тонкую ткань платья, оставляя на ней следы, которые она чувствовала даже после того, как он отпускал. Алья: Так сражайся! Дай мне увидеть настоящего тебя, а не эту тень! Джихан (сквозь зубы, его лицо в сантиметрах от ее): Настоящего? — Он дико, почти безумно, рассмеялся. — Ты его видела! И что? Испугалась? Поняла, с кем связалась? Это была чистая импровизация. Диалог ушел далеко от сценария. Но режиссер, сидевший за монитором, снова не остановил. Он замер, увидев, как камера крупным планом ловит слезу, скатившуюся по щеке Синем. Не из-за боли. От накала. Алья (шепотом, ее губы дрожали): Я не испугалась. Я… обрадовалась. Их взгляды сцепились. В его глазах бушевала буря — страх, признательность, безумие. В ее — была бездна принятия. Она не играла Алью, принимающую вызов Джихана. Она была Синем, принимающей всего Озана, со всей его яростью, болью и запретной страстью. Он замер. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее лицо, пахло мятной жвачкой и чем-то глубинно своим, знакомым до боли. Руки на ее плечах разжались, скользнули вверх, к шее, к лицу. Большой палец провел по следе от слезы, смахнул ее. Шероховатая подушечка пальца была неожиданно нежной на ее горячей коже. Жест был бесконечно нежным на фоне только что бушевавшей ярости. Контраст был сокрушительным. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, мелкая дрожь, зародившаяся где-то глубоко внутри. — Обнимает ее, — тихо, как заклинание, произнес кто-то из операторской группы. Озан не обнял. Он притянул ее к себе. Жестко, властно, так что она вскрикнула от неожиданности и вжалась в него всем телом, от макушки до пят, почувствовав каждую выпуклость и впадину его мускулатуры. Его руки обвили ее, одна — на спине, прижимая ладонью к позвоночнику, другая — в ее волосах, пальцы запутались в прядях, прижимая ее голову к своему плечу. Его лицо уткнулось в ее шею, горячий влажный вздох обжег кожу у ключицы. Он не произносил реплик. Он просто дышал ей в кожу, тяжело, с надрывом, и она чувствовала, как вибрирует его грудная клетка. Синем обвила его руками за спину, вцепившись пальцами в ткань его рубашки, сминая ее. Она закрыла глаза. Вокруг не было ни камер, ни света, ни особняка Альбора. Была только эта темная, всепоглощающая реальность его объятий, его запаха — кожи, мыла, легкого одеколона, его тела, дрожащего против ее тела. Ее щека прижалась к грубой ткани его костюма, она слышала громкий, учащенный стук его сердца прямо у своего уха. Тишина на площадке была абсолютной. Никто не дышал. Длилось это минуту. Две. Они забыли, где находятся. Первым очнулся Озан. Он всегда был первым, кто возвращался в реальность, медленно, будто сквозь толщу воды. Он отпустил ее, но не сразу — сначала ладонь на ее спине провела долгий, прощальный круг, пальцы в ее волосах разжались, скользнув по прядям, как бы нехотя. Отстранился. Его лицо было бледным, глаза — слишком яркими, с расширенными зрачками. На шее у Синем осталось красное пятно — от щетины, слепок давления его кожи, влажный от его дыхания участок. Он посмотрел на режиссера. Тот просто медленно кивнул, не в силах вымолвить слово. Этого дубля не нужно было повторять. Он был совершенен. Он был слишком совершенен. — Пере… перерыв, — наконец выдавил режиссер. — На полчаса. Когда лучи проекторов погасли, они не смотрели друг на друга. Синем, дрожа — теперь уже от холода, проникшего под кожу на месте его тепла, — вышла на свежий воздух внутреннего двора. Остан ощущался на ее шее, как татуировка. Озан остался в декорации кухни, опустив голову на руки, стоя у раковины, его пальцы все еще чувствовали шелковистость ее волос и упругость ее тела. К ним подошла Сахра. — Вы… — она искала слова, глядя то на одного, то на другую. — Вы понимаете, что это уже не сериал? Что вы сжигаете мосты на глазах у всей команды? Синем подняла на нее взгляд. Ее глаза были сухими и очень ясными. — Мосты уже сгорели, Сахра. Мы просто идем по пеплу. Альпер, проходя мимо с Феритом, бросил: — Самое дорогое реалити-шоу в истории. Продюсеры должны платить вам двойную ставку. За риск. Риск. Да, это был риск. Но страх исчез. Его место заняла странная, леденящая решимость. И жажда. Нетерпеливая, всепоглощающая жажда продолжить то, что они начали. Не в кадре. После. Когда камеры выключатся, а лучи прожекторов остынут. Они знали, что следующая сцена вместе — только завтра. Целая ночь впереди. Ночь в одном отеле, в номерах через стенку. После двух таких дублей тишина между этими стенами будет грохотать, как грузовик. Озан поднял голову. Его взгляд нашел Синем через двор. Никаких улыбок, никаких кивков. Просто взгляд, полный того же самого знания, той же самой жажды. Ночь впереди. И завтра — новый день. Их день. *** Но завтрашний день принес не новую совместную сцену, а вынужденную разлуку. Режиссер, словно испугавшись собственного творения, развел их по разным локациям на три дня. Озана отправили с Феритом и Атаканом на набережную для съемок «мужских» сцен конфронтации, а Синем — с Сахрой и Альпером в больницу для «женской» драмы с Наре. Эти три дня были пыткой другого рода. Близость была возможна только на расстоянии, выверенном до метра в общем автобусе, или в перекрестных взглядах на вечерних планерках. Их реальностью стала переписка — нервная, лихорадочная, единственная отдушина. Это ожидание, эта томительная пауза, наконец, прорвалась на четвертый вечер. Съемочный день был особенно долгим и выматывающим. Когда Озан, уже переодетый в свою одежду, проверял телефон в гримерке, он увидел сообщение, от которого сердце екнуло. Синем: Я задыхаюсь. От этой отельной еды, от этих стен, от этих взглядов. Вытащи меня отсюда. Куда-нибудь, где нет никого из наших. Он улыбнулся, чувствуя, как в ответ на её отчаяние в нём вспыхивает азарт. Озан: А где в Мидьяте таких мест ищут? Синем: Знаю одно. Там, где кормят не для фото в инстаграм, а для души. И где единственный зритель — угрюмый хозяин, которого не интересуют сериалы. Таверна «У Авета». В старом городе. Озан: Рискованно. Нас могут увидеть. Синем: После нашего «реалити-шоу» на кухне? Озан, я готова на любой риск, кроме риска провести еще один вечер, делая вид, что мне достаточно собственной компании. Озан: Точный адрес. И время. Он вышел первым, завернувшись в тёмное пальто и натянув кепку низко на лоб. Обходными путями, через служебные дворы и узкие проходы между домами, он вышел на одну из главных улиц старого города, где уже зажигались редкие фонари. Через десять минут к нему, вынырнув из тени арки, присоединилась Синем. На ней были простые джинсы, кроссовки и объёмный шерстяной платок, почти полностью скрывавший лицо и волосы. Они не обнялись, не поцеловались в щёку. Просто встретились взглядами — уставшими, измученными за день, но горевшими одинаковым огнём сговора и предвкушения. Ее глаза в полумраке казались огромными. — За мной, — только и сказала она, и он послушно зашагал следом, его рука на мгновение коснулась ее локтя — легкое, вопросительное прикосновение. В ответ она чуть прижала его руку своим локтем. Она вела его лабиринтом мощеных переулков, где свет из окон рисовал на камнях жёлтые прямоугольники. Пахло жареными каштанами, кофе и вечерней сыростью. Они свернули в неприметную арку, прошли короткий, тёмный коридор и спустились по узкой, стёртой временем каменной лестнице вниз. Дверь в конце лестницы была низкой, деревянной, с потрескавшейся вывеской на курдском: «Авет». Атмосфера в помещении пахла историей, добротной едой и домашним вином. Низкие сводчатые потолки, грубые деревянные столы, приглушённый гул голосов и звон посуды. В воздухе висела смесь арабской, курдской и турецкой речи. Публика — местные: пара стариков, играющих в нарды, семейная пара с детьми, компания мужчин, оживлённо обсуждающих что-то за ракы. Ни один взгляд не задержался на них дольше секунды. За стойкой, облокотившись на неё, стоял сам Авет — мужчина лет шестидесяти, с седыми усами и лицом, словно высеченным из того же камня, что и стены его таверны. Он кивнул Синем, как старой знакомой, и жестом указал на свободный столик в самом дальнем углу, в нише под аркой, где горела единственная керосиновая лампа, отбрасывающая тёплый, неровный свет. Они сбросили верхнюю одежду на свободные стулья и сели друг напротив друга. В этом замкнутом, уютном пространстве они, наконец, могли выдохнуть. — Аллах, — тихо выдохнула Синем, оглядываясь. — Как будто мы провалились в кроличью нору. В нормальный мир. — Ты здесь раньше бывала? — спросил Озан, с интересом разглядывая полки с рядами пыльных бутылок. — Один раз. С Сахрой. Она открыла мне это место, когда я уже готова была сойти с ума от отеля. Поклялась хранить секрет. Авет — её дальний родственник. Он не любит шум и знаменитостей. Но готов накормить любого, кто пришёл с голодной душой, а не с камерой. Авет приблизился к их столику, неся кувшин тёмно-рубинового вина и две простые глиняные пиалы. Поставил их на стол без единого слова, даже не спросив, что они хотят, принёс лепёшку, миску с маринованными оливками, острым перцем и кусочками выдержанного белого сыра. — Основное будет позже, — буркнул он хриплым голосом и удалился обратно за стойку, словно выполнив необходимый ритуал. Озан налил вина. Они чокнулись пиалами. Глина была прохладной и шершавой под пальцами. Вкус был терпким, смолистым, с долгим послевкусием. — За… невидимость, — сказала Синем. — За тишину, — добавил Озан. Они пили, закусывая сыром и оливками, и постепенно скованность и усталость съёмочного дня стали отступать, растворяясь в тёплой, шумной атмосфере таверны. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — сказал Озан, отломив кусок лепёшки. — О том, что я не помню, когда в последний раз просто ужинал. Не «ужинал на мероприятии», не «ужинал, обсуждая работу». Просто ужинал. Как человек. — Я думаю о том, — ответила Синем, подперев щеку рукой, — как странно, что мой самый искренний смех за последний год прозвучал не на красной дорожке и не в кадре, а вот здесь, в подвале, после того как я рассказала тебе про свою роль Зайца в школьном спектакле. — Это была гениальная роль, — улыбнулся Озан. — Особенно момент с украденной морковкой. В нём угадывался будущий драматический талант. Они смеялись, говорили о пустяках, их ноги под столом иногда соприкасались, и ни один не торопился отодвинуться. Ее кроссовок мягко упирался в его ботинок, создавая точку контакта, маленький секрет под грубым деревянным столом. Авет принёс основное — глиняные горшочки с кебабом по-мидьятски, тушёным в собственном соку с баклажанами и специями. Простые, сытные, невероятно ароматные блюда. Они ели с жадностью, забыв о диетах и имидже, делясь лучшими кусками. — Попробуй это, — Озан протянул ей на лепёшке кусочек особенно нежного мяса. Она взяла его прямо с его пальцев, и её губы, теплые и мягкие, коснулись его кожи, кончик языка едва уловимо скользнул по подушечке пальца, забирая крошки. Взгляд их встретился — тёплый, полный понимания и внезапно вспыхнувшей интимности. — А теперь ты, — сказала она, зачерпнула ложкой соус из своего горшочка и поднесла ему ко рту. Он взял, не отрывая от неё глаз, его губы сомкнулись на металле ложки, и она почувствовала легкое движение его челюсти. Они говорили о детстве. Озан рассказал, как в десять лет сбежал на весь день на рыбалку с друзьями, забыв предупредить родителей, и как отец, найдя его, не стал ругать, а молча сел рядом и показал, как правильно насаживать червяка. Синем рассказала, как в двенадцать тайком красила губы маминой помадой и репетировала перед зеркалом сцены из старых фильмов, воображая себя великой актрисой. — А о чём ты мечтал тогда? — спросила она. — Когда ловил рыбу или… играл Дерево? — Мечтал, чтобы время никогда не кончалось. Чтобы этот день, этот запах воды, этот смех друзей длился вечно. — Он сделал глоток вина. — А потом понял, что время кончается всегда. И начал мечтать, чтобы хотя бы некоторые моменты… были настолько яркими, что их хватило бы на всю оставшуюся жизнь, чтобы согреться. Она смотрела на него, и в её глазах отражалось пламя лампы, делая их жидким золотом. — А ты? — спросил он. — О чём мечтала девочка с маминой помадой? — Она мечтала, чтобы её наконец увидели. Не мамину дочку, не старательную ученицу. А её. С её страхами, её глупостями, её безумными фантазиями. Чтобы кто-то сказал: «Да, я вижу тебя. Всю. И ты… достаточна». Он взял её руку, лежавшую на столе, и переплел свои пальцы с её пальцами. Его ладонь была крупной, теплой, с шершавыми участками от работы и, возможно, от трюков. Ее рука — более узкой, с гладкой кожей и тонкими костями. Он провел большим пальцем по ее костяшкам, почувствовал под кожей мелкие суставы. — Ты более чем достаточна, — тихо сказал он. — Ты невыносимо, ослепительно много. И мне этого «много» вечно будет мало. Из старого радиоприёмника за стойкой Авета полилась негромкая, ноющая мелодия на курдском — простая, грустная и бесконечно красивая. — Танцуют, — пробормотал кто-то из стариков за соседним столиком. Озан поднял взгляд на Синем. — Осмелюсь? В её глазах вспыхнул огонёк. Она кивнула, и легкая, настоящая улыбка тронула её губы. Он встал, протянул ей руку. Она приняла её. Пространство между столиками было крошечным, но им хватило. Они не знали шагов этого танца, да это было и не важно. Они просто обнялись, раскачиваясь в такт музыке. Он положил одну руку ей на талию, почувствовав под толстым свитером гибкую линию ее тела, другую — на ее спину, чуть ниже лопаток. Она обвила его шею руками, ее пальцы коснулись коротких волос на его затылке. Её голова лежала у него на груди, его щека касалась её волос, вдыхая запах шампуня и того самого, неуловимого аромата ее кожи. Они были двумя островами тепла и покоя в шумном море таверны. Она чувствовала, как под ее ладонью медленно движутся мышцы его спины, как он ведет их в этом медленном, простом ритме. Он чувствовал, как все ее тело расслабляется, доверчиво отдаваясь движению. Никто не смотрел на них осуждающе. Наоборот, Авет, вытирая бокал, на мгновение остановил на них взгляд, и в его каменных глазах, казалось, мелькнуло нечто вроде одобрения. Когда музыка смолкла, они ещё мгновение простояли в объятиях, не желая отпускать эту новую, хрупкую реальность. Его рука на ее спине не двигалась, просто лежала, тяжелая и уверенная. Ее дыхание было ровным, теплым у него на шее. — Нам пора, — наконец выдохнула она, но в её голосе не было сожаления, лишь тихое, глубокое счастье. — Да. Озан расплатился наличными, оставив на столе щедрые чаевые. Авет проводил их до двери своим обычным кивком. — Приходите, когда снова проголодаетесь, — сказал он, и в его бурчании вдруг послышалась едва уловимая теплота. — По-настоящему. На улице их встретил холодный ночной воздух и глубокая, звёздная тишина старого города. Они шли обратно, уже не как беглецы, а как два человека, нашедшие на одну ночь общий дом. Рука Озана лежала на её талии, ее рука — у него на спине, под пальто, ощущая тепло его тела сквозь рубашку. — Спасибо, — сказала она, когда огни их отеля замигали впереди. — Я не помню, когда последний раз чувствовала себя… так просто. Так на своём месте. — Это место, — он остановился и повернул её к себе, — не там. Оно — вот здесь. — Он положил ладонь себе на грудь, затем — на её, поверх свитера, и она почувствовала легкое давление его руки над своим сердцем. — И вот здесь. А всё остальное… просто декорации. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, глубоко, нежно. Сначала просто прикоснулся губами к ее губам, дав им привыкнуть — ее губы были прохладными от ночного воздуха, слегка шершавыми от ветра. Затем углубил поцелуй. Его губы были теплыми, мягкими, уверенными. Он проводил ими по ее нижней губе, затем верхней, словно вырисовывая их форму. Она ответила ему, приоткрыв рот, и вкус вина, сыра и чего-то невыразимо своего смешался у них на языке. Его руки обняли ее за спину, притягивая ближе, ее руки поднялись, чтобы коснуться его щек, провести большими пальцами по скулам, пощупать легкую щетину. Поцелуй был благодарностью, признанием и обещанием. В нем был покой и такая глубокая нежность, что у нее внутри все перевернулось, и она почувствовала, как слезы подступают к глазам — не от горя, а от этой невыносимой, прекрасной правды. Поцелуй, в котором было больше дома, чем во всех их квартирах в Стамбуле, вместе взятых. Она отвечала ему с той же нежностью, с тем же чувством обретённой, хрупкой правды, ее пальцы в его волосах дрожали. Когда их губы наконец разъединились, они остались стоять лоб к лобу, дыша одним воздухом, тяжелым и влажным от их дыхания. Его руки все еще держали ее за спину, ее ладони лежали на его щеках. Она первой нарушила тишину, ее голос был чуть охрипшим, прошептанным прямо ему в губы. — Так вот какой он, настоящий. — Какой? — его шепот был таким же тихим, грубым от сдерживаемых эмоций. — Нежный. Несмотря ни на что. Даже после всей ярости, всех этих... дублей. Он такой нежный. Но, надо отметить, что протокол нарушен. Дубль вне съемочной площадки. Рискованно, Озан-бей. Озан фыркнул, следя за тем, как свет играет на ее влажных губах. — Самый большой риск был в выборе закуски. Эти перцы могли нас уничтожить. А этот… — он сделал легкий жест в пространство между ними, — это был единственный логичный финал вечера. Естественное развитие сюжета. — Ага, развитие сюжета, — она покачала головой, но не могла скрыть улыбки. — Интересно, как бы наш дорогой сценарист записал эту ремарку? «Они целуются. Долго. Без всякой видимой причины, просто потому что хотят. Камера дрожит от возмущения». — «Камера дрожит от зависти, — поправил он, шагнув чуть ближе. — И от осознания, что самый убедительный диалог сегодня прошел без единого слова». Она приподняла бровь. — Без слов? Я, кажется, сказала «спасибо». Ты сказал что-то про «декорации». Это уже монологи по меркам наших ночных чатов. — По сравнению с поцелуем — да, болтовня, — он ухмыльнулся. — Значит, так. Теперь у нас есть тайное место, тайный танец и… тайный поцелуй. Мы превращаемся в пару шпионов из дешевого романа, только без кодовых фраз и взрывчатки. — Взрывчатка есть, — тихо парировала она, проводя кончиком языка по собственной нижней губе, как бы пробуя на вкус остатки его поцелуя. — Она тикает у нас внутри. И, кажется, таймер с каждым днем отщелкивает все быстрее. Его улыбка потухла, сменившись серьезным, изучающим взглядом. — И что мы будем делать, когда он дойдет до нуля, Синем? Устроим собственный частный апокалипсис в гостиничном номере? Или просто выйдем на балкон и закурим, делая вид, что ничего не случилось? — Я голосую за апокалипсис, — ответила она без колебаний, с той самой стальной ноткой, которая всегда пряталась за ее мягкостью. — Но с хорошим вином. И без этой дурацкой статуэтки бабочки. А потом… потом закурим. На том же балконе. Вместе. Он засмеялся — коротко, хрипло, почти с облегчением. — У тебя всегда есть план. Пусть и сумасшедший. — Не план. Предложение. — Она потянулась и поправила воротник его пальто, ее пальцы на мгновение задержались на его коже. — А теперь — расходимся. — Конечно, — он фыркнул. — А завтра в семь утра сцена, где я должен кричать на свою «возлюбленную» из-за воображаемого заговора. Ирония — моя вторая натура. — Зато теперь, когда ты будешь кричать, — сказала она, уже отступая в тень арки, — ты будешь знать, что на самом деле злишься не на нее. А на то, что между дублями я не могу просто так подойти и сделать вот это. — Она повторила жест — легкое движение губами в воздухе, эхо их поцелуя. — Садистка, — бросил он ей вдогонку, но в его глазах горело восхищение. — Реалистка, — ее голос донесся из темноты. — Спокойной ночи, Озан. И… спасибо за ужин. И за танец. И за отсутствие сценария. — Спокойной ночи, Синем. Мечтай о зайцах и морковках. Он видел, как ее силуэт растворился в переулке. Затем глубоко вдохнул, все еще чувствуя на губах ее вкус — вино, специи и что-то неуловимо сладкое, что принадлежало только ей. Они только что поцеловались по-настоящему. Вне кадра. И этот поцелуй, вопреки всей его опасности, ощущался не как падение в пропасть, а как приземление. Странное, незаконное, но невероятно прочное приземление. Он повернулся и пошел к отелю, и впервые за много недель походка его была легкой, почти невесомой. Завтра — снова игра. Но теперь у игры появилось новое, головокружительное измерение. И он уже не мог дождаться, чтобы снова увидеть ее утром — не Алью, а Синем, — и прочесть в ее глазах отголосок их тайны, их первого, настоящего, украденного у всего мира поцелуя. Они уже не были Озаном и Синем из номеров 407 и 409. Они были двумя людьми, разделившими не только страсть, но и тишину, и смех, и танец под старую музыку в подвале у угрюмого Авета. И эта ночь, этот простой ужин, этот танец и этот поцелуй стали их первой общей тайной, которая была светлой и тёплой. Их первым реальным воспоминанием, которое принадлежало только им, без камер, без сценария, без зрителей. Это был фундамент. Маленький, но нерушимый.