407 / 409

Следующие дни стали демонстрацией её мастерства. Синем не просто отдалилась. Она превратила отстранённость в высокое искусство, в публичный спектакль, режиссёром которого была только она. На площадке она была безупречна — Алия, любящая, страдающая, сражающаяся. Но в момент «стоп!» её глаза, только что полные слёз, становились абсолютно пустыми. Она смеялась с Атаканом и Сахрой, шутила с костюмерами, обсуждала с режиссёром детали. С Озаном — только деловые, краткие реплики, сказанные ровным, вежливым тоном, будто они познакомились вчера на кастинге. — Озан, ты сместился на полшага влево, перекрываешь мой свет, — говорила она, не глядя на него, поправляя складки платья. Её пальцы, тонкие и холодные, перебирали шёлковую ткань, не дрогнув ни разу. — Да, прости, — бормотал он, чувствуя, как под его собственной кожей пробегает волна жара от стыда и раздражения. — Ничего страшного. Бывает. Это «бывает» резало хуже любого упрёка. Она вычёркивала его из своей личной вселенной с такой лёгкостью, с какой стирают карандашный набросок. Вечерние собрания в лобби-баре она теперь посещала редко, но когда приходила — занимала место в самом центре, становясь душой компании. Она рассказывала смешные истории, её звонкий, чистый смех разносился по залу, и свет от люстры дробился в её серьгах-каплях, рассыпая по щекам мелкие золотистые блики. Она была одета в просторный шёлковый комбинезон цвета тёмной лаванды, мягко облегающий её изгибы, а босые ноги в лаковых босоножках с тонкими ремешками были изящно скрещены. И её взгляд, блестящий и живой, никогда, ни на секунду, не находил Озана, сидевшего в своём привычном углу у окна. Он был для неё невидимкой. Призраком. И это убивало его больше, чем её гнев. Ему казалось, что он этого хотел. Хотел остановиться, остыть. Но теперь, глядя на неё — живую, сияющую, абсолютно недосягаемую — он понимал, что просто выменял одну пытку на другую, куда более изощрённую. Однажды вечером в лобби устроили импровизированный киновечер. На большой экран проецировали классику турецкого кино. Свет приглушили, расставили пуфы и подушки. Синем устроилась на огромном бархатном диване между Сахрой и Атаканом, завернувшись в плед с принтом в виде звёздного неба. Её босые ноги были поджаты под себя, а кончики пальцев, выглядывающие из-под пледа, временами перебирали бахрому. Озан сидел в кресле чуть поодаль, за чашкой холодного кофе. Он не видел экрана. Он видел только её профиль, освещённый мерцающим синим светом кинокадров: плавную линию носа, тёмные ресницы, отбрасывающие тень на скулу, губы, слегка приоткрытые в заворожённой улыбке во время смешной сцены. Атакан что-то сказал ей на ухо, и она рассмеялась, откинув голову на спинку дивана, обнажив длинную линию горла. Озан сжал кружку так, что пальцы побелели. Он чувствовал её смех не ушами, а кожей — как вибрацию в спёртом воздухе комнаты. Сахра, заметив его взгляд, медленно, без выражения, перевела глаза с экрана на него, а потом обратно на Синем, и её лицо стало маской холодного сожаления. --- Кульминацией стал ужин в пятницу. Режиссёр, довольный успешной съёмочной неделей, закатил пир для всей команды в лучшем ресторане Мидьята. Длинный стол, заставленный традиционными блюдами, рекой лилось вино и ракы. Было шумно, тесно, весело. Запах жареного мяса, пряностей, свежего хлеба и дорогих духов смешивался в густой, праздничный коктейль. Синем сидела на противоположном конце стола от Озана, между Феритом и молодым актёром, игравшим нового охранника в особняке Альбора — красавцем Джемом, двадцатипятилетним, с ослепительной улыбкой и явным, неподдельным восхищением в глазах, когда он смотрел на неё. На ней было платье из струящегося тёмно-зелёного бархата с открытыми плечами и высоким разрезом на бедре. Кожа на плечах сияла под мягким светом люстр, гладкая и будто присыпанная золотистой пудрой. Длинные серёжки-кисточки изумрудного цвета покачивались при каждом её движении, касаясь шеи. Она ловила взгляд Джема, улыбалась в ответ, кивала, слушая его рассказы о походах в горы. Её смех, когда Джем что-то шепнул ей на ухо, прозвучал особенно звонко и непринуждённо, и она слегка коснулась его предплечья кончиками пальцев, словно отстраняясь от шутки, но оставляя на его руке призрачное, жгучее напоминание о прикосновении. Озан сидел, как на иголках. Каждый её смех отдавался в его висках тупой болью. Каждый её взгляд, брошенный в сторону Джема, прожигал его кожу. Он пил вино большими глотками, стараясь заглушить рёв какого-то первобытного, иррационального зверя, рычащего у него внутри. Это же она хотела. Ты сам этого хотел. Отпусти. Это игра. Только игра. Но это не была игра. Это было наказание. И она исполняла его с виртуозностью палача. Его собственная рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь, оставляя на коже болезненные полумесяцы. Альпер, сидевший рядом, что-то рассказывал ассистентке режиссёра, жестикулируя бокалом. Сахра, в роскошном парчовом кафтане, вела тихую, но оживлённую беседу с оператором. Ферит, одетый с безупречной элегантностью, наблюдал за происходящим с ленивым, насмешливым интересом, его взгляд иногда скользил по Озану, отмечая его напряжённую позу и слишком частые глотки вина. Атмосфера была насыщена звоном бокалов, смехом, перекрывающими друг друга голосами. Запах дорогого табака от сигар, которые курили несколько человек, смешивался с ароматом жасмина, плывущим из сада через открытую террасу. После ужина, когда стол уже ломился от пустых бутылок, а атмосфера стала развязной, кто-то включил музыку — заводные, современные турецкие хиты. Первой на импровизированный танцпол вышла Сахра, увлекая за собой застенчивого осветителя. Её кафтан развевался, обнажая ноги в высоких сапогах. Потом — Альпер с гримёршей, которая смеялась, запрокидывая голову, её блестящие каштановые волосы рассыпались по плечам. Потом — Синем. Её взял за руку Джем. Она танцевала. Свободно, раскованно, с той самой естественной грацией, которую Озан видел только в их тайном танце у Авета. Но теперь это было не для него. Её тело изгибалось в такт музыке, бархат платья переливался тёмными волнами, обтягивая каждый изгиб. Её улыбка была обращена к молодому красивому лицу, её руки в игривых, невинных жестах касались его плеч, пальцы скользили по ткани его рубашки, ощущая под ней твёрдые мышцы. Джем смотрел на неё как на чудо, и она позволяла этому взгляду омывать себя, будто принимая дань, которая ей по праву принадлежала. Когда она вращалась, разрез на платье раскрывался, обнажая на мгновение длинную, стройную ногу, и Озан видел, как взгляд Джема прилипает к этой вспышке кожи. Рука Джема лежала у неё на талии, большой палец врезался в бархат, и Озан представлял себе жар этого прикосновения, давление этих пальцев на её тело. Озан встал. Его голова гудела от алкоголя и ярости. Он вышел на прохладную веранду ресторана, закурил, но сигарета не принесла облегчения. Он видел их через стеклянную дверь — два силуэта в кругу света и музыки. Она откинула голову, смеясь, и Джем сказал что-то, от чего она прикрыла рот ладонью, а глаза её блестели как у девчонки. Её пальцы, тонкие и изящные, лежали на его груди, чувствуя ритм его сердца сквозь тонкую рубашку. Хватит. Просто хватит. Он бросил сигарету, не докурив, и вошёл обратно. Музыка гремела, группа смеялась, режиссёр, раскрасневшийся, хлопал в ладоши. Никто не заметил, как Озан, двигаясь по краю зала, подошёл к Синем сзади в тот момент, когда Джем наклонился, чтобы сказать ей что-то ещё, его губы почти касались её уха, а рука скользнула с талии чуть ниже, на самую линию бедра. — Прерву на секунду, — сказал Озан, и его голос прозвучал настолько низко и опасно, что Джем инстинктивно отпрянул, убрав руку. Музыка, казалось, на мгновение стихла для Озана, уступив место гулу в его ушах. — Мне нужно поговорить с моей партнёршей. По рабочему вопросу. Синем медленно обернулась. Её улыбка не исчезла, но стала другой — острой, насмешливой, ледяной. Её щёки были раскрасневшимися от танца, губы — влажными, полуоткрытыми. Глаза, блестящие от возбуждения, теперь сфокусировались на нём, и в них не было ни капли тепла. — О, наш великий Джихан снизошёл до простых смертных, — сказала она, перекрывая музыку. Её голос был звонким и чётким, привлекая внимание окружающих. — Какой рабочей вопрос может быть так важен в десять вечера? Неужели ты придумал, как улучшить мою мотивацию в завтрашней сцене? — Именно, — прошипел Озан, и его лицо было настолько близко, что она видела, как дрожит мышца на его скуле. Он схватил её за руку выше локтя — не больно, но твёрдо, властно, его пальцы впились в нежную кожу её плеча, оставляя на бархате следы-морщины, а на коже — обещание синяков. Он почувствовал под пальцами тепло её тела, упругость мышц, тонкую кость. — Пойдём. Обсудим. Он потянул её за собой, не слушая возражений Джема, который растерянно смотрел им вслед, его рука всё ещё чувствовала тепло её талии. Провёл её через толпу, мимо удивлённых взглядов Сахры, чьи брови ушли вверх, и Ферита, который медленно положил бокал, следя за ними прищуренными глазами. Озан вёл её в узкий, тёмный коридор, ведущий к служебному выходу и туалетам, мимо стопок чистых салфеток и шкафа с посудой. — Озан, что ты… — начала она, но он уже вёл её по коридору, его шаги были тяжёлыми и гулкими на каменном полу. Он толкнул тяжёлую деревянную дверь, впуская внутрь запах моющего средства, хлорки и старого линолеума, и втолкнул её в узкое пространство между стеллажами с чистящими средствами и холодной кафельной стеной. Дверь захлопнулась, заглушая музыку до приглушённого, далёкого гула. Их окружала полутьма, прорезанная лишь узкой полосой жёлтого света из-под двери. Воздух был спёртым, пахло сыростью и химией. Озан прижал её к стене, своими руками по бокам от её головы, загоняя в клетку из собственного тела. Его ладони с силой ударились о кафель, и она почувствовала вибрацию в спине. Его дыхание было тяжёлым, горячим, пахло алкоголем, вином и гневом. Грудь его вздымалась почти вплотную к её груди, не касаясь, но излучая жар. Они стояли так близко, что он чувствовал каждый её вздох, видел, как быстро бьётся пульс в тонкой вене на её шее, как поднимается и опускается ключица. Её глаза в полумраке блестели, как у хищницы, широко открытые, без тени страха. Он ощущал исходящее от неё тепло сквозь тонкий бархат, запах её духов — теперь это был что-то сладковато-пряный, с ноткой пачули, смешанный с запахом её кожи, вспотевшей от танца. — Освободи, — сказала она спокойно, не пытаясь вырваться. Её голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое, предательское дрожание, которое она тут же подавила. — Или это тоже часть «рабочего вопроса»? — Весело? — выдохнул он, его лицо было так близко, что она видела каждую прожилку в его налитых кровью глазах, каждую пору на его коже, тёмную тень щетины на щеках и подбородке. Его губы, слегка приоткрытые, обнажали сжатые зубы. — Флиртовать с мальчишкой на глазах у всех? Это твой ответ? Твоя месть? Синем не испугалась. На её лице, сначала отразившем шок, теперь расцвела медленная, ядовитая улыбка. Она даже не пыталась вырваться. Её руки висели вдоль тела, но пальцы были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони. — О, смотрите-ка, бетонная статуя ожила, — сказала она с преувеличенным удивлением. Её дыхание, тёплое и пахнущее вином, касалось его губ. — И кажется, у неё проблемы с температурным режимом. Перегрев? — Прекрати, — прошипел он. Его голос сорвался на хрип. — Прекрати это цирковое представление. Танцы, смех, эти… взгляды. Он не выдержал и одной рукой схватил её за подбородок, не сильно, но достаточно, чтобы заставить её смотреть прямо на себя. Его пальцы были горячими и шершавыми на её коже, большой палец прижался к её нижней губе, ощущая её мягкость и влажность. Она вздрогнула, но не отпрянула, лишь глаза её сузились. — Какие взгляды, Озан? — она наклонила голову, пытаясь освободиться от его хватки, но он не отпускал. Её кожа под его пальцами была гладкой, как шёлк, и невероятно горячей. — Я просто общаюсь с коллегой. Вежливо, по-дружески. Как и положено профессионалам. Ты же сам установил правила. «Только работа», помнишь? «Иллюзии кончились». Каждое её слово было отточенным лезвием, входящим точно в цель. Он сжал кулаки, ударив ими по стене по бокам от её головы. Глухой стук заставил её лишь приподнять бровь, но он увидел, как её зрачки резко расширились от внезапного звука. От её виска к виску пробежала чуть заметная тень — напряжение. — Не доводи меня, Синем, — его голос был хриплым, срывающимся, почти молящим. — Я не вынесу этого. — Чего именно не вынесешь? — она выговорила с преувеличенной заботливостью, но её глаза метали молнии. — Видеть, как я живу? Дышу? Улыбаюсь кому-то, кроме тебя? Но ты же хотел, чтобы я забыла про наши «иллюзии». Что ж, я — способная ученица. Учусь быстро. И, кажется, уже почти отучилась. — Ты издеваешься, — пробормотал он, и в его голосе вдруг прозвучала не ярость, а сломанная, беспомощная мука. Он отпустил её подбородок, и его рука, дрожа, опустилась, ладонь прижалась к стене рядом с её щекой. Он почувствовал под пальцами холодный кафель и тепло, исходящее от её кожи. — Ты знаешь, что происходит. Ты знаешь, почему я… — Почему ты что? — она резко выпрямилась, её грудь почти коснулась его, бархат платья прижался к его рубашке. Он почувствовал упругость её тела, её дыхание, учащённое и горячее. — Почему ты замуровал нас обоих в этой гробнице из чувства долга и вины? Почему ты смотришь на меня сейчас, как голодный пёс на кусок мяса за стеклом, но не смеешь разбить это стекло? Я не знаю, Озан. Ты так и не объяснил. Ты просто… отстранился. Как от прокажённой. Он закрыл глаза, его лоб упал на холодную стену рядом с её щекой. Он почувствовал её дыхание на своём виске, лёгкое, как крыло бабочки, и её запах, который сводил его с ума. Его собственная кожа горела, а внутри всё было холодным и пустым. — Али… — прошептал он, и это имя повисло в воздухе, как приговор. — А, — выдохнула она, и в этом звуке было всё: понимание, горечь, презление. Её тело напряглось, будто от удара. — Сын. Основание твоего нового, добродетельного мира. Понятно. И что, Озан? Ты думаешь, отстранившись от меня, ты станешь лучше для него? Чище? Ты просто станешь… пустым. Как этот коридор. И он это почувствует. Дети чувствуют фальшь за версту. — Перестань, — простонал он, и его рука, лежавшая на стене, сжалась в кулак так, что костяшки побелели. — Нет, — её голос стал твёрдым, стальным, но под этой сталью слышалась тончайшая дрожь. — Ты начал этот разговор. Ты притащил меня сюда. Так получи ответ. Ты боишься. Боишься потерять сына, статус, удобную жизнь с женой-менеджером. Боишься скандала. Боишься, что мир увидит тебя не идеальным Озаном Акбаба, а просто мужчиной, который полюбил не ту женщину. Она сделала паузу, её глаза, казалось, впитывали весь скудный свет из-под двери. Озан чувствовал, как по его спине пробегают мурашки — не от желания, а от ужасающей точности её слов. — И знаешь что? — продолжила она, и теперь её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Твоя трусость — это единственное, что меня сейчас по-настоящему отталкивает. Джем там, со своей глупой улыбкой и прямым взглядом, — он хотя бы честен. Он не играет в монумент. Он смотрит на меня и видит женщину. А ты… ты видишь проблему. Грех. Ошибку, которую нужно зацементировать. Он оттолкнулся от стены, отступив на шаг, будто её слова были физическим ударом. Его лицо в полосе света было искажено страданием и яростью, губы побелели. Пространство между ними наполнилось гулом напряжения, таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать. — Ты права, — сказал он тихо, и его голос вдруг стал чистым, без алкогольной хрипоты, но от этого только более разбитым. — Я трус. И да, я выбрал сына. Выбрал долг. Выбрал этот цемент, потому что он хоть как-то держит всё от распада. А то, что между нами… оно сожжёт всё дотла. И я не готов платить такую цену. Прости. Он повернулся, чтобы уйти. Его силуэт в темноте казался сломанным, плечи опущенными. Его рука потянулась к ручке двери, пальцы скользнули по холодному металлу. — Озан, — позвала она, и в её голосе не осталось ни сарказма, ни гнева. Только ледяная, конечная усталость. — Больше не трогай меня. Ни в кадре, ни вне его. Играем по сценарию. До конца. А потом… потом мы просто разойдёмся. Как настоящие профессионалы. Удачи тебе с твоим… цементом. Он замер у двери, спиной к ней. Кивнул. Один раз. Резко. Плечи его вздрогнули, будто от спазма. И он вышел, растворившись в грохоте музыки и смеха, который теперь звучал как издевательство. Синем осталась стоять в темноте, прислонившись к холодной кафельной стене. Она провела ладонью по лицу. Сухо. Ни одной слезы. Только усталость, поселившаяся в костях. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Она почувствовала, как место, где его пальцы сжимали её подбородок, начало пульсировать лёгкой, тёплой болью. На плече, где он схватил её, под бархатом обещали появиться синяки — его отпечатки, метки его отчаяния. Она выпрямила платье, встряхнула головой, чувствуя, как тяжёлые серёжки бьются о шею. Через минуту она глубоко вдохнёт, потрёт ладонями щёки, чтобы вернуть румянец, и вернётся в зал. Улыбнётся Джему, чьё лицо будет выражать смесь беспокойства и любопытства. Возьмёт ещё бокал вина, почувствовав, как холодное стекло приятно холодит её разгорячённые пальцы. И будет танцевать. До самого утра. Под заводные ритмы, под восхищённые взгляды, пока не забудет, как пахнет в тесном, тёмном коридоре — смесью хлорки, её духов и горького цемента его отчаяния. Война была объявлена. Холодная, тихая, без единого выстрела. И оба уже знали — в ней не будет победителей. Только проигравшие, замурованные каждый в своей одинокой, бесшумной камере.