407 / 409

Через неделю после инцидента в подсобке судьба, издеваясь, подбросила им новый виток. Не очередную сериальную сцену с криками и битьём посуды, а роскошную, безвкусную, оглушительно дорогую рекламу. Контракт на съемки для парфюмерного бренда прибыл, как граната, брошенная в затишье после боя. Бренд класса «люкс», известный своими провокационными, почти арт-хаусными кампаниями. Съёмки в Бодруме. Три дня. Сумма гонорара, указанная в конце письма, заставила даже Озана, привыкшего к цифрам, на секунду замереть, перечитывая строки. Сумма гонорара за три дня съёмок в Бодруме равнялась оплате за полсезона «Далёкого города». Золотая клетка с видом на Эгейское море, в которую их заманивали, чтобы продолжить спектакль для всеобщего обозрения. Оба отказались. Почти синхронно. Их агенты закатывали глаза, вздыхали, уговаривали. «Это не просто реклама, это статус. Это выход на другой уровень. И, черт возьми, Озан, посмотри на эти нули! Ты сможешь купить Али квартиру, и ещё десять таких же!». «Синем, это арт-директор — тот самый Леон Каспарян! Он снимал ту кампанию, которую ты вешала у себя в спальне вдохновляться! Это шанс поработать с гением, а не просто заработать!». Они упирались. Он — потому что три дня в Бодруме с ней, после всего, что произошло в подсобке, казались самой изощрённой пыткой. Она — потому что мысль снова дышать одним воздухом с человеком, который назвал её «иллюзией», вызывала тошноту. Но в итоге нули и аргументы о «профессионализме» сделали своё дело. Молчаливое, кивающее согласие по телефону. Билеты бизнес-классом. Отдельные машины из аэропорта. Разные виллы в одном отеле-бутике, скрытом в оливковой роще на скалистом берегу. Его вилла — «Зенобия», её — «Ариадна». Ирония имён не ускользнула ни от кого. Первый съёмочный день был посвящён «фоновым» кадрам. Их развели по разным локациям. Озан снимался на яхте, в белоснежном льняном костюме, под палящим солнцем, которое выжигало из него все мысли, кроме одной: где она сейчас и с кем. Синем снимали в старом городе Бодрума, в лабиринте белых стен и синих дверей, в платье цвета морской волны, которое обвивало её тело, как вторая кожа. Леон Каспарян, худой, седовласый француз с глазами цвета стального лезвия, наблюдал за ней через объектив и шептал что-то ассистенту на безупречном французском: «Elle brûle… mais d’une flamme froide. Parfait.» Вечером состоялась общая встреча с режиссёром и командой в приватном зале ресторана отеля. Жареные осьминоги, чеснок, дорогое вино и творческое напряжение. Леон, жестикулируя длинными пальцами, разложил перед ними раскадровки. Концепция была простой и сложной одновременно: два магнитных полюса, притягивающихся и отталкивающихся в роскошной пустоте. Не история любви. История химии. Чистой, необъяснимой, опасной. — Завтра, — сказал Леон, его акцент придавал словам вес театральной реплики, — мы снимаем ключевую сцену. Бассейн. Ночь. Вы в воде. Одежды минимум. Будет холодно, извините. Но мне нужна эта… дрожь. Не от холода. От близости, которую нельзя реализовать. От расстояния в сантиметр, которое нельзя преодолеть. Вы понимаете? Они кивнули, не глядя друг на друга. Понимали слишком хорошо. Это была не съёмка. Это была постановка их собственного кошмара. После ужина Озан ушёл курить на террасу своей виллы, выходящую на частный пляж. Луна висела над морем огромным серебряным диском, прокладывая по воде дорожку из ртутного света. Он затягивался, пытаясь заглушить вкус вина и горечи. И тогда увидел её. Она вышла на свой балкон, в двух виллах от него. Закутанная в большой, белый халат отеля. Она тоже стояла, глядя на море, и что-то держала в руке — то ли телефон, то ли сигарету. Её профиль был вырезан из темноты светом из комнаты, хрупкий и нереальный. Он знал, что она его видит. Чувствовал её взгляд на своей спине, будто физическое прикосновение. Спустя пять минут его телефон завибрировал. Неизвестный номер. Но он знал. Неизвестный номер: Леон, кажется, выкопал наши личные дневники и сделал из них раскадровку. Озан: Добро пожаловать в ад, версия «люкс». С бассейном и видом на море. Неизвестный номер: Я предпочла бы нашу старую подсобку. Там хоть было честно. Никаких иллюзий. Озан: Ты всё ещё злишься. Неизвестный номер: Злость — это роскошь. У меня осталась только усталость. И профессиональный интерес. Интересно, ты сможешь изобразить томление по мне в кадре, когда в жизни смотришь сквозь меня? Озан: А ты сможешь изобразить безразличие, когда в каждом твоем взгляде на того мальчика-визажиста сегодня читался вопрос «Почему не он?» Неизвестный номер: А, так ты заметил? Я волновалась, что ослеп в своем цементном коконе. Он, кстати, милый. И не боится смеяться громко. Озан: Поздравляю. Нашла замену. Быстро. Неизвестный номер: Не замену. Отвлечение. Разницу улавливаешь? Или и это слишком сложно для твоего нового, простого мира? Он швырнул телефон на шезлонг. Он не хотел этого. Не хотел этих уколов, этой войны. Но иначе они не умели. Их язык превратился в поле боя, где каждое слово было либо ударом, либо окопом. *** Бассейн, освещённый снизу, казался гигантской ванной с жидким сапфиром. Вода была ледяной, как и предупреждали. Синем стояла по грудь в воде, в тонком, серебристом платье-рубашке, которое мгновенно стало прозрачным, обрисовывая каждый изгиб её тела. Волосы, уложенные в гладкий, низкий пучок, уже начинали распускаться от влаги. Озан был в тёмных льняных брюках, намокшая белая рубашка прилипла к торсу, обнажая рельеф мышц. Между ними — около трёх метров воды, дрожащей от работы подводных вентиляторов, создающих рябь. — Прекрасно! — кричал Леон из-за камеры на кране. — Теперь, Озан, медленно иди к ней. Не плыви. Иди по дну. Смотри на неё. Как на мираж. Как на то, что может исчезнуть от одного неверного движения. Озан сделал шаг. Холод воды сжимал грудь. Он шёл, и его взгляд был прикован к ней. Не по режиссуре. Про потому, что иначе было невозможно. Она стояла, слегка обняв себя за плечи, но не от холода. Её поза была защитной, но глаза… глаза бросали ему вызов. «Ну, покажи мне свою тоску по иллюзии, цементный человек». — Синем, — командовал Леон, — когда он подойдёт на расстояние вытянутой руки, медленно отступи на шаг назад. Сделай так, будто его приближение причиняет физическую боль. Но боль сладкую. Он приблизился. Рука могла бы коснуться её. Он видел капли воды на её ресницах, на верхней губе. Видел, как под мокрой тканью платья проступают контуры её тела, тёмные соски, тень между грудей. Его собственное дыхание стало неровным, и это было не игрой. Она, как и было велено, отступила. Её лицо исказила гримаса — настоящая, живая. Не боль. Ненависть. Смешанная с такой животной, неистребимой тягой, что у него внутри всё оборвалось. Это был не Джихан и не Алия. Это были они. Озан и Синем. В ледяной воде роскошного ада. — Идеально! Не двигайтесь! — Леон был в экстазе. — Теперь, Синем, протяни руку. Коснись его груди. Только кончиками пальцев. Как будто проверяешь, настоящий ли он. А ты, Озан, закрой глаза. Как будто это прикосновение — пытка и спасение одновременно. Её рука медленно поднялась из воды. Капли стекали с тонких пальцев. Она протянула её. Кончики пальцев дрожали. Они коснулись его груди, чуть левее сердца, над соском, через мокрую, холодную ткань рубашки. Электрический разряд пронзил его насквозь. Он аж застонал, низко, непроизвольно, и тут же сжал губы. Глаза его закрылись, как и было велено, но под веками бушевала буря. Её прикосновение жгло сквозь лед воды и ткани. Это был тот самый сантиметр, который нельзя было преодолеть. И он сводил с ума. Он почувствовал, как её пальцы не просто коснулись, а слегка впились в него, коготки проступили сквозь ткань. Это не было по сценарию. Это была её месть. Её признание. «Я тоже чувствую». — Да! Да! Вот это! Держите! — Леон был вне себя. Они замерли в этой немой, дрожащей пытке. Мир сузился до точки соприкосновения её пальцев и его кожи, до их прерывистого дыхания, смешивающегося в облачках пара на холодном воздухе, до взгляда, который она впила в его лицо с такой интенсивностью, что он чувствовал его даже с закрытыми глазами. — Снято! — наконец прозвучал голос, и Озан резко открыл глаза, отшатнувшись, разрывая контакт. Он чуть не поскользнулся на дне бассейна. Она опустила руку, её грудь сильно вздымалась. На её лице не было ни злорадства, ни победы. Была та же опустошённая ярость, что и у него. Им подали огромные полотенца. Они молча завернулись в них, не глядя друг на друга, и разошлись в разные стороны к своим гримёрным палаткам. Но игра продолжалась. Вечером того же дня продюсеры устроили ужин на вилле Леона. Ожидалось, что «главные лица кампании» будут присутствовать и излучать ту самую «химию». Синем появилась в платье кроваво-красного цвета, с глубоким вырезом и открытой спиной. Её волосы были распущены, губы подчеркнуты помадой того же оттенка. Она была воплощением запретного плода. И она пришла не одна. С ней был тот самый молодой арт-директор из команды Леона, итальянец по имени Лука, который весь день бросал на неё восторженные взгляды. Озан, в тёмно-сером костюме, наблюдал, как она смеётся на что-то сказанное Лукой, как её рука лежит на его рукаве, как она наклоняется к нему, чтобы рассмотреть что-то на его телефоне. Это был тот же спектакль, что и в Мидьяте, но здесь, в Бодруме, на фоне чужеродной роскоши, он казался ещё более театральным и оттого — ещё более невыносимым. Он подошёл к бару, взял виски. Рядом оказался Леон. — Интенсивность между вами… она феноменальна, — сказал француз, не глядя на него, следя за Синем и Лукой. — Но сегодня, после бассейна… я почувствовал сдвиг. Это уже не притяжение. Это столкновение двух чёрных дыр. Они пожирают друг друга. И свет вокруг них гаснет. Это… страшно красиво. — Это работа, месье Каспарян, — отрезал Озан, делая большой глоток. — Нет, — покачал головой Леон. — Работа — это то, что делают мои осветители. А вы двое… вы просто существуете в одном смертельном поле. И снимать это — всё равно что снимать извержение вулкана. Завораживающе. И очень опасно для оператора. Позже, когда Лука отошёл отвечать на звонок, а Синем осталась одна у края бесконечного бассейна, Озан не выдержал. Он подошёл. — Красное платье. Смелый выбор. Цвет предупреждения, — сказал он, глядя в темную воду. — А ты всё в сером. Цвет праха. Очень подходит, — парировала она, не оборачиваясь. — Лука, кажется, не читает предупреждений. — Лука — взрослый человек. Он знает, что играет с огнём. И ему это нравится. В отличие от некоторых. Он повернулся к ней, его лицо было напряжённым в свете подводной подсветки бассейна. — Довольно, Синем. Хватит этой игры. Ты знаешь, что происходит. Ты знаешь, почему я… — Почему ты что? — она наконец посмотрела на него. Её глаза в темноте казались чёрными, бездонными. — Почему ты снова смотришь на меня, как будто я принадлежу тебе? Ты отказался от своих прав. Помнишь? Ты выбрал цемент. Так сиди в нём. Не вылезай. А я… я буду носить красное платья. Смеяться с Лукой. И жить. Без твоего разрешения. — Ты делаешь это назло, — прошипел он. — Нет, — она покачала головой, и в её голосе впервые за вечер прозвучала усталая, неигровая нота. — Я делаю это, чтобы выжить. Чтобы не задохнуться в твоём молчании и в своих собственных мыслях о тебе. Это самозащита. Примитивная, может быть. Но работает. — А что, если я не хочу, чтобы ты защищалась? — его голос упал до опасного шёпота. — Что, если я хочу, чтобы ты… тоже страдала? Как я? Она засмеялась. Коротко, горько. — Поздравляю. У тебя получается. Блестяще. Смотри, какая я несчастная в Бодруме, с видом на море и вниманием красивого мужчины. Просто тону в страданиях. Он схватил её за руку выше локтя. Не для того, чтобы причинить боль. Чтобы остановить. Чтобы почувствовать. — Не уходи к нему сегодня, — вырвалось у него. Голос сорвался. Это была не просьба. Это было признание поражения. Она вырвала руку. Её глаза вспыхнули. — У тебя нет права. Никакого. Ты потерял все права, когда назвал нас иллюзией. Иди к своему цементу, Озан. Или к жене. Позвони сыну. Сделай что-нибудь правильное. А я… я пойду и сделаю что-нибудь неправильное. Просто чтобы почувствовать, что я ещё жива. Она развернулась и ушла, её красное платье мелькнуло в темноте и растворилось в свете главной виллы, где её уже ждал Лука с двумя бокалами шампанского. Озан остался один у бассейна. Виски в его стакане давно согрелось. Вода в бассейне тихо плескалась. Где-то вдалеке смеялись. А он стоял, и цемент внутри него дал трещину. Не благородную, не очищающую. Грязную, ядовитую, полную ярости, ревности и дикого, неконтролируемого желания ворваться в ту виллу, оттащить этого Луку прочь и доказать ей, доказать всем, доказать самому себе, что это не иллюзия. Что это единственное, что в его жизни было по-настоящему, до дрожи в пальцах, до боли в груди, до потери рассудка, — настоящим. Но он не двинулся с места. Он просто сжал стакан так, что хрусталь треснул с тихим, жалобным звуком, впиваясь осколками в ладонь. Боль была острой, чистой, понятной. Гораздо понятнее той каши из чувств, что бушевала у него внутри. Он смотрел на капли своей крови, смешивающиеся с остатками виски и падающие на белый мрамор. Это была его цена. За долг. За сына. За правильную жизнь. И он платил её сейчас, капля за каплей, стоя в роскошной тьме, в двух шагах от того, что могло бы быть его спасением и его гибелью. А завтра была последняя съёмка. Самый сложный кадр. Поцелуй. По сценарию Леона, они должны были целоваться страстно, отчаянно, на фоне бушующего моря, в момент, когда героиня вот-вот уйдёт от героя навсегда. «Поцелуй как прощание и как начало одновременно», — сказал Леон. Озан не знал, выдержит ли он это. Не знал, сможет ли она. Но знал одно: послезавтра они разлетятся в разные стороны. И этот поцелуй, настоящий или наигранный, станет последней точкой в их истории.