Будни в университете

Мидория скулил, плакал как маленький ребенок и так доверчиво прижимался к его груди, что становилось грустно. Быстрый топот ногами по лестнице, запах течного омеги разнёсся по помещению стремительно быстро. — Боже мой, — прикрывая губы ладонью, произнесла на выдохе Яойрозу, её глаза были широко открыты, а лицо выглядело встревоженным. — Что тут? — из-за её спины выглянула Урарака и стремительно подбежала к Тодороки, тот даже не успел ничего понять, девушка оказалась рядом в мгновение ока. Ладони девушки ласково прикоснулись к лицу омеги, убрали мокрые пряди с лица, осторожно, не желая навредить, осмотрела его, вытерла кровь, стекающую с носа, и перевела строгий взгляд на Шото. — Не прикасался? — голос Очако звучал холодно, словно она ожидала противоположного исхода событий, но парень покачал головой. — За кого ты меня принимаешь? — сквозь зубы произнёс молодой господин, и Изуку, пискнув от этого тона, зажмурился, боязливо дрожа. — Прости, — губы нежно прижались к макушке зелёных волос в лёгком, ласковом прикосновении, а феромоны, выделяющиеся совсем слабо, успокаивали. Яойрозу ахнула, до этого момента она оставалась молчаливым свидетелем происходящего. — Милый мой, — в этом тоне было что-то материнское, ласковое, домашнее, заставляющее невольно улыбнуться, — бедный, как ты себя чувствуешь? — феромоны обволакивали, словно желая успокоить, унять бушующую внутри боль и тоску. — Яойрозу-сан, — Мидория поднял заплаканное лицо, полное то ли благодарности, то ли зависти. Шото сам распознать этого не мог, но чувствовал исходящее от Изуку чувство тоски, боли, и эти чувства разливались по его телу, как нагретое олово, болезненно долго остывая в подкорке мозга. — Я отнесу его… — девушка замолчала, её ладони отдернулись от ноши, словно ошпаренные, видя, как Тодороки напрягся. Его руки не расслабились, вцепились намертво, но по-прежнему так, чтобы не причинить боль. Глаза выражали полное несогласие, холодное, мучительно отдающее под самые рёбра, от чего её альфа, напрягаясь, преградила своим телом путь. — Если что-то будет не «так», — с нажимом произнесла альфа, смотря на него свысока, — я доложу высокопоставленному руководству, — феромоны ударили в нос агрессивно, целенаправленно, конкретно в него. И парень ответил кивком головы, кратко, но тем не менее честно. Мидория прижался ближе, жался к его телу панически, боясь, что это тепло и осязаемое ощущение чужого присутствия отнимут, терся щекой о его грудь, пока Шото нёс его в свою комнату. Дверь хлопнула слишком громко, в помещении было темно, лишь свет уличного фонаря освещал полоской света часть кровати. Тодороки опустил омегу аккуратно, медленно, словно вот-вот тот очухнется и начнёт панически пытаться сбежать, но Изуку не отреагировал, только держался крепко за чужую толстовку. — Я хотел умыться, — чуть грубее произнёс Шото, смотря на него насмешливо. Омега хмыкнул, несвойственно самому себе скорчил недовольную гримасу, хмуря брови и сжав губы в тонкую полоску. — Ты тёплый, — пробурчал парень, начиная глубоко вдыхать воздух, принюхиваясь, но его встретил лишь едва уловимый манящий аромат, оставшийся на футболке в шкафу, и исходящий от Шото феромон. Слишком мало, как казалось омеге, недостаточно для удовлетворения. И Тодороки замер, поражённый слишком честным, на его взгляд, ответом, реакцией омеги, тем, как трепетно он держал его за толстовку, цепляясь, словно за единственный источник тепла. Это было слишком жестко, обезоруживающе, и от усталости он пал на колени перед кроватью, поравнявшись ростом, смотря в лицо напротив. Брови страдальчески сломились, чужие ладони так бережно вытирали кровь с его лица, что становилось ещё тяжелее подняться, оторвать взгляд от манящих черт перед собой, от ярких глаз, милых веснушек или того, как омега прикусывал губу чуть выступающими клычками. — Отпусти на секунду, — и Изуку разжал нехотя ладонь, борясь с внутренним желанием, тянущим, желающим прижаться, позволить быть ближе. Отвратительная навязчивая сущность скреблась, вызывая ещё более тошнотворные чувства. Поднявшись на дрожащих ногах, он проследовал к шкафу, вытащил оттуда футболку с остаточным запахом феромонов, пачку салфеток и одеяло. Мидория следил за ним неотрывно, периодически порыкивал, и, как считает Шото, будь у него ушки как у собаки, то сейчас он держал бы их напряжённо, прижав к голове в оборонительной позиции. Руки дрожали, оставшаяся кровь под носом засохла, начиная тянуть кожу. Неприятно. Салфеткой удалось стереть часть, затруднительно. Одеяло вместе с футболкой полетело через комнату прямиком в лицо омеге, тихо издавшему недовольный писк на грани шипения. — В норме? — отвернувшись, спросил Шото. В зеркале на него устало смотрел молодой господин. Он скривился от этой мысли, желая быстрее забыть об этом. Если отец узнает об этом, ему крышка, хотя ему за любую оплошность периодически прилетает, будь то поражение от команды Изуку на последней тренировочной миссии или же замедленные рефлексы на фоне Кацуки. Тяжело вздохнув, прикрыл тяжёлые, словно чугунные, веки и глянул на Мидорию. Тот свернулся клубочком, прижав к лицу футболку, и, на первый взгляд, успокоился, как минимум, больше не издавал недовольных звуков. И так начались три мучительно долгих дня, полные истерик, ругани, недовольных гримас, его полного поражения перед Изуку в роли омеги и, возможно, совсем чуть-чуть он рад этому.