Будни в университете

Ночью было тихо. Изуку мирно спал, завернувшись в одеяло, как гусеница, и уткнувшись лицом в стену. Периодически он тихо бурчал и морщил вздёрнутый носик с веснушками, вызывая невольную улыбку на лице гетерохромного. Его левая ладонь нежно поглаживала спину омеги. Тот вздрагивал и прижимался ближе, поворачиваясь к источнику тепла. Впервые он был по-настоящему рад, что может служить кому-то в качестве грелки. Звучит глупо, как ни посмотри, но от этого факта становилось теплее на душе. Наутро в дверь постучали. — Я обед принёс, — он узнал этот голос сразу же. Было слишком рано для занятий, солнце даже не успело взойти, а Кацуки уже был на ногах. — Так рано? — Зажмурившись от тусклого света в коридоре, Шото выглянул, глядя на своего друга. — Какого черта? — Вы не ужинали вчера. — На подносе стояло две порции. Он ткнул им в бок Тодороки, от чего тот зашипел, смотря на него с недовольством. — Как Деку себя чувствует? — Голос звучал как обычно, с прежней грубостью, каплей надменности и насмешливости, но альфа отчётливо слышал в нём тревогу, страх и непонимание. Запах выдавал его с потрохами, вызывая усмешку у Шото. — Уже лучше. — Но это не вызывало облегчения. Скорее появлялось чувство недосказанности, того, что скоро наступит буря, бушующее цунами накроет его с головой и унесёт куда-то далеко, прямо к ногам омеги, лежащего сейчас в его кровати. Тяжкий вздох звучал громче, чем любые слова, не сказанные до этого. Кацуки вошёл в комнату быстрее, чем Тодороки успел что-либо предпринять. Он стоял в дверном проёме, ошарашенно хлопая глазами, а блондин уже находился у кровати, протягивая руку к омеге. — Не трогай. — Рык прозвучал оглушительно. Он стоял напротив, готовый кинуться на Кацуки, если того потребует ситуация. Но в ответ последовало цоканье. Рука моментально отдернулась, но лишь для того, чтобы приподнять верхнюю губу, обнажая капу, прикрывающую выступающие клыки, и прищепку, торчащую из носа. — Думаешь, я приду неподготовленным после вчерашнего? — рыкнул он в ответ, выделяя агрессивные феромоны и глядя насупившись. Внутри он чувствовал отвращение к себе. Так легко поддался на течного омегу, кинулся, как животное, причинил боль нескольким членам своей стаи, а в итоге его обезоружил Денки, ударив электрическим зарядом. Он навсегда запомнит тот взгляд, которым блондинистый омега смотрел на него тогда — брезгливо, разочарованно, так, словно он убил дорогого ему человека. Поднос лёг на письменный стол. Термос, стоявший на нём, издал металлический стук, упав на бок. Шото даже не обратил на это внимания, его взгляд был всецело прикован к блондину, стоявшему у кровати. — Зачем ты на самом деле пришёл? — Слова встали поперёк горла, склизкий ком неприятно застрял в глотке, как кость. В голове крутилось столько мыслей, болезненно проворачивая калейдоскоп вчерашних воспоминаний: рычание, крики и холод от ледяной глыбы, возвышавшейся над домами как щит перед угрозой. Болела голова, сильно, мучительно, пульсируя в висках и держа в напряжении. Пальцы покалывали от ночной роли грелки. Бакуго повернулся к нему слишком медленно, заторможённо. Его взгляд упёрся в стену за спиной Шото, а руки то и дело сжимались в защитном жесте. Он надеялся, что друг поймёт его без лишних слов, одним лишь взглядом, но не смотрел напрямую, стыдливо отворачиваясь, пряча глаза цвета рубинов. Он был на нервах, напряжённый, как оголённый провод, и настолько открытый, что гетерохром видел всё это, понимал, но хотел честности — без лишних, надуманных после мыслей, видеть эту ситуацию такой, какая она есть на самом деле. — Беспокоился. — И на этом всё. Шото хотел его ударить от того, что не понимал — за кого, кто в этой ситуации заслуживает большего беспокойства, как не сам Кацуки. Под его глазами залегли тени от бессонницы, предательски выдавая его состояние. Руки, сжавшиеся в кулаки, испускали лёгкий сладковатый запах, похожий на сахарную вату. Тодороки засмеялся, тихо, совсем неслышно, но этот звук донёсся до блондина быстрее любых слов, и тот приподнял голову, глядя на него в замешательстве, сделал несколько поспешных шагов, запнувшись о ковёр, и схватил за плечи, встряхнув. — Какого хера ты смеёшься? — Ты не умеешь говорить честно, но при этом выглядишь как открытая книга. — Ладони гетерохрома легли сверху на чужие руки, бережно сжав их в своих. И в этом жесте было столько всего: доверия, нежности и ласки, что Кацуки хотелось отступить, но при всём его страхе инстинкты умоляли поддаться, стать ближе, обнять, почувствовать свойственный только Шото запах, ставший за это время таким родным. Он так и стоял остолбеневший, совершенно обезоруженный перед ним, ощущая себя ребёнком, вцепившимся в юбку уходящей на работу мамы, хотя знал, что скоро она вернётся. — Всё хорошо. — Но брови блондина нахмурились совершенно несвойственно ему, говоря обратное. Его глодало чувство вины, ощущение беспомощности перед своими чувствами и то, как сущность отдавалась всему этому, выводило его из себя. Глумилась. Он был уверен — это именно то, что она делала с момента поступления. Шла против своего обладателя, бушевала, как фурия, внутри, доставляя столько неудобств, и при всём том позволяла оставаться наедине со своими мыслями во сне. Привязалась к двум определённым людям, как верный пёс, и не давала нормально мыслить, находясь рядом с ними, довольно мурлыкая, как кошка, съевшая любимое лакомство, рычала, когда кто-то касался её любимчиков, и бушевала на заданиях. Путь героя нелёгок с самого начала. Вас могут поставить в пару против твоего друга, и, к сожалению, этого не изменить. Периодически их перемешивают, высматривая более оригинальные, действенные пары и выявляя лучшие сочетания для дальнейшего взаимодействия. Но альфу внутри это не устраивало. Против Деку и Шото она была безоружна, предательски, словно приметив их с самого начала, и Кацуки, как ни ломал голову, не понимал почему. Объяснить это по-человечески невозможно, всё ещё оставаясь на уровне инстинктов. — Вы громко разговариваете, — издав недовольное шипение, произнёс Изуку из-под одеяла, глядя на них с осуждением. Его немного трясло от усталости, первые, да ещё и запоздалые, течки давали о себе знать. — Есть будешь? — невпопад ляпнул Кацуки, не отрывая взгляд от гетерохромных глаз перед собой, смотревших на него с лёгкой насмешкой. Зелёная голова качнулась, отказываясь, и скрылась под одеялом. Омега бурчал, испуская раздражённые феромоны, и высунулся, глянув снова, но на этот раз скорее обиженно. — Тебе нужно есть, — рыкнул альфа, глядя из-под блондинистой чёлки на недовольную мордашку Изуку. Тот насупился, испуская больше феромонов, направленных на Кацуки, но они отскакивали от него, смешиваясь с запахом Шото. — Не хочу, тошнит. — И отвернулся, настолько нагло завершая разговор, что у Бакуго глаз задёргался. Его руки сжались в кулаки, а голос стал требовательным, не желающим видеть этот взгляд, полный неповиновения. — Тебя тошнит от того, что ты сутки не ел. — Вместо криков или каких-либо агрессивных действий он сделал шаг к столу, взял поднос в чуть дрожащие руки, подошёл к кровати и поставил его на тумбочку перед недовольной мордашкой. — Если потребуется, я тебя с ложки кормить буду. На него уставились скептически, оба. Тодороки театрально приподнял бровь, сложив руки на груди, желая увидеть это представление, а Изуку скривился, словно ему в рот засунули целый лимон и потребовали прожевать, но он только отвернулся, капризно вскинув голову. — Открой рот. — Рука блондина вцепилась в подбородок, поворачивая лицо к себе. Крепко, напористо, но не причиняя боли, лишь давая понять, что выпендриваться бесполезно. И губы приоткрылись, обнажая выступающие от течки клыки омеги. — Почему нужно усложнять? — Страдальческий вздох и смех Шото звучали так по-родному, что Изуку улыбнулся сквозь усталость, разливавшуюся по телу волнами, отступающую на время и накатывающую с новой силой. — А ты хули ржёшь? Твоя порция остывает, Половинчатый. — Мамочка, не сердись, — тихий смешок прозвучал как завершение аккорда. Завершающий гнетущую тишину, напряжение внутри блондина, заставляя на время забыть о чувстве вины. Изуку жевал медленно, устало и заторможенно, периодически клевая носом и прижимаясь боком поближе к левой стороне гетерохромного, желая присвоить ощущение тепла, исходящего от него, под конец трапезы положив голову на чужое плечо и прикрывая доверчиво глаза. Ладонь сама собой потянулась к зелёным вихрам, заправила непослушную прядку за ухо и, медленно, не желая этого, отпрянула, нежно погладив на прощание по щеке. — От тебя пахнет тревогой, — прошептал омега, словно кто-то мог услышать. В его голосе было так много всего, что сердце блондина забилось быстрее. Периодически он забывает, что люди чувствуют его феромоны. Заглушка не позволяет чувствовать чужие, и от этого возникает непонимание, так же как сейчас: он забыл и был пойман с поличным с самого начала. Глаза цвета малахита смотрели пристально, желая понять, что творится на уме, ноздри вздымались, вдыхая больше феромонов, его брови хмурились, сдвинутые к переносице. Ладонь, исполосованная тонкими бледными шрамами, легла на плечо, пальцы ненавязчиво прикоснулись к шее, ласково, нежно и так приятно, что блондин зажмурился. Сущность, даже не чувствуя феромоны, ликовала, мурлыча, и от этого прикосновения стало легче, словно валун, лежащий на грудной клетке, рухнул, давая спокойно вздохнуть впервые за сутки. Тодороки смотрел на него с завистью, откровенной, неприкрытой ничем, и сидел настолько прямо, словно палку проглотил. Омега, кажется, почувствовал напряжение с его стороны и так же ласково погладил по голове, и Кацуки чуть не засмеялся, видя, как альфа буквально млеет от этого, зажмурившись и прижимаясь ближе, требуя больше. Его половинчатые волосы, бывшие до этого в беспорядке, перепутались ещё больше, смешивая цветные прядки, но сейчас это было неважно.