Сороковые.

От всего происходящего ощутимо подташнивало, пока из раза в раз от каждого чужого слова по телу пробегала волна мурашек, а после отдавалась в горле комом ужаса и животного страха. И от этого подташнивало. Пьер даже не понимал, как стоит на ногах, от того на сколько ватными они стали. Руки вцепились в бутылку с вином стальной хваткой, потому что в ином случае жидкость расплескалась бы от того, как дрожали руки. Но боялся за себя, он лишь номинально. И так знал, что произойдет, и так знал, что сесть ему нужно поближе, быть попокорнее, а главное по ласковее и не сопротивляться. И так знал, чем закончится вечер и начнется ночь. Боялся не за себя, а за Уильяма, ведь не знал, чем ночь начнется уже у него. Берхард сидел довольный, развалившись на кухонном диванчике, явно предвкушащий приятное для него развитие событий. Немец в очередной раз затянул папиросу, а остатки потушил в пепельнице. Дым пропустил через нос и наконец выдохнул, расплывшись в настолько мерзкой улыбке, что у Пьера болезненно свело в животе и он чудом сдержал рвотный позыв. Хотя может Берлин был и красив в тот момент, но иначе Сенье его не воспринимал. Берхард сидел развалившись, ноги широко расставлены, а руки закинуты на спинку дивана, он выглядел так, словно это его дом, а Пьер в нем гость. Но учитывая последние события, Пьеру не принадлежало вообще ничего, даже он сам принадлежал Берхарду. Немец чуть потянулся и взял со стола предоставленный бокал с вином и совершенно вальяжно начал его попивать, не спуская с лица мерзкой улыбки и продолжая смотреть на Пьера каким то звериным взглядом, исподтишка. Он смотрел на него всегда. Показывал, что Пьер принадлежит теперь лишь ему и что тот всегда под вниманием, и за ним всегда следят. –Как я и сказал, наш ненаглядный Уильям в очередной раз хотел показаться умнее всех остальных, а в итоге проиграл- начал мужчина, а после совершенно мерзко рассмеялся, да так заливисто, словно в тот момент вспомнил самую смешную шутку в своей жизни. Пьер почувствовал как живот опять скрутило, и теперь стало действительно страшно. Берлин сошел с ума. Уже. Слишком рано, чем предполагалось, это произошло, а значит теперь и Пьеру угрожала опасность- Представляю, какая веселая ночка у него была. Какое удовольствие получать вырезки из их газет. "29 декабря произошла самая разрушительная бомбардировка Лондона за все время. Авиация Третьего рейха сбросила на город около 100 000 зажигательных бомб, что спровоцировало мощный пожар, который пресса окрестила Вторым великим: площадь объятой огнем территории превысила площадь Великого лондонского пожара 1666 года"- с совершенным удовольствием цитировал мужчина вырезки, что были предоставлены сегодня утром, а завтра появятся еще одни. С Лондоном еще не закончено. А Пьер чувствовал как страх с каждым словом обжигал грудь, сдавливая ее и не позволяя дышать. Он помнил, на сколько сильно Уильяма травмировал тот пожар, и осознавать, что произошло что то более масштабное, было невыносимо- Наш дорогой Уильям в очередной раз облажался, какая жалость, а ведь хотел казаться самым умным- с довольной улыбкой добавил он- Пьер, ты же рад? Я же знаю, как ты его ненавидишь, ты должен радоваться. Или ты обрел к нему милость?- последние слова прозвучали так, что Париж чудом остался на ногах, он чувствовал как от Берхарда исходила ненависть и отвращение, они сочились из каждого слова и вселяли просто животный страх, который проедал каждую клеточку души и уничтожал любой разум- Ты же гордишься мной? Ты должен быть рад, что я уничтожаю твоего врага вместо тебя.- он говорил это так, словно Пьер лично просил его все это сделать, и от этого становилось отчаянно плохо. Он чувствал себя причастным к этому, чувствовал как предает чужое доверие, чувствовал, как предает Уильяма. Но главное, он предает его любовь. И делает это с каждым приездом Берхарда. Пьер никогда не понимал, что у них с Уильямом. Никогда не понимал, что их связывает, и почему они больше не ненавидят друг друга. Почему теперь не могут жить друг без друга и переживают как ни за кого другого. Это все не понятно. Но оно и не важно. Было не важно до этого. До того, как Уильям начал страдать, а Пьер ублажал того, кто доставлял ему эти страдания. До того, как начал предавать Уильяма. Как после этого смотреть ему в глаза? Разве же лечь под Берлин единственное спасение? Похоже единственное. Но как же от этого мерзко. Хочется стереть с себя кожу, которой касались чужие руки, промыть рот с мылом, за все что он говорит и делает. Заменить себя. Вернуть того Пьера, что не предавал, что не унижался и не искал спасения там, где его искать нельзя. Он ввалился в кабалу. Он сам обрезал себе все пути отступления, а значит он обязан продолжать играть эту роль, идя наперекор своей чести и надевая нужную маску. На лице в момент расплылась улыбка и Пьер лишь совершенно плавно подошел к диванчику, на котором выжидающе сидел виновник торжества. Берхард в тот момент взглядом указал на свое колено, как бы обозначая, что следует сделать Пьеру. И он это делает. Совершенно аккуратно усаживается на чужое бедро и приобнимает мужчину за шею. В тот же момент Берхард расплылся в улыбке, уложив руку на чужую талию и одним движением пододвинув Пьера вплотную к себе –Умничка, я горжусь тобой- промурлыкал Сенье, укладывая руку на чужую грудь. Он чувствовал, как фельдмаршал рвано выдохнул. Он все делает правильно. От этого мерзко. Мерзко ублажать самого Берхарда, его эго. Мерзко видеть вообще всех, а в особенности немцев. Мерзко делать все это. От своих же слов хотелось отрезать язык, или хотя бы на край промыть рот с мылом- Конечно, у Уильяма не было шансов. Ты умнее, ты сильнее, никому с тобой не сравниться- продолжал он, шепча комплименты на ухо и еле касаясь его губами. Пьер чувствовал, как по чужому телу бегут мурашки от удовольствия. Берхард был явно доволен. Он чувствовал, как чужая рука совершено по собственнически перешла с талии на ягодицу и сжимала ее, переодически поглаживая. Когда то Пьер бы отдернул руку, начал кричать и возмущаться, но сейчас было нельзя. Сейчас он имеет права лишь на покорность и ублажение. Чувствует, как тошнота стоит в горле, а значит нужно говорить, иначе станет еще хуже. Хотя от своих слов не лучше.- Уильям никогда с тобой не сравнится. Он ничтожен. Все они ничтожны. Все самое лучшее победителям. А ты победитель. Ожидаемого развития события было не избежать. Взгляды столкнулись и отражали совершенно разные эмоции. Точнее у кого то он не отражал вообще ничего. Пьер был скорее куклой. Соблазнительной, послушной, но пустой. Глаза не отражали совершенно ничего, он смотрит даже не серьезно, не пристально, а сквозь Берхарда, словно в самую душу иль меж строк. Шпрее смотрел совершенно иначе. Но в его глазах не было любви. Ни любви, ни нежности, лишь похоть и желание абсолютной власти. Которую он получил. На лице совершенно мерзкая улыбка, самодовольная, как у кота, что наблюдает за пойманной мышкой. Мышка никуда не денется, всегда будет лишь в его лапах. Еще несколько мгновений он смотрит пристально, даже серьезно, а после усмехается, кладет ладонь ему на заднюю часть шеи и увлекает в поцелуй. Совершенно смазанный, тягучий. Берхард водит языком по чужим губам пачкает в слюне уголки. Целует так, словно Пьер принадлежит ему, словно Уильяма никогда и не было, словно он действительно влюблен. Но это не так, ему лишь хочется ощущать свою власть. Чувствовать, как рука беспрепятственно перемещается по чужому телу, чувствовать, как он без зазрения совести может лапать чужое тело, уделяя внимание мягким бедрам, чувствовать, как чужие руки отвечают ему тем же. И он все это чувствует. В очередной раз получает все что хочет, а значит позволит себе и продолжение. Берхард уже спит. Пьер запомнил, что после секса тот всегда сразу сваливался спать. Сначала целовал, после укладывался рядом и засыпал. Знал, что по утру он должен не спать, но ждать пока проснется фельдмаршал. Знал, что с утра должен изображать ласку. Знал, что должен позвать на совместный душ. Он знал все. Он выучил все предпочтения Берхарда, выучил все его привычки и странные пристрастия. От этого мерзко. Что он знает его так хорошо. Что ему пришлось это выучить. Но еще более мерзко от ощущений на теле. От того, как мерзко все стекает по ягодицам и бедрам, как внутри все пульсирует, как на шее и груди до сих пор чувствуются чужие поцелуи, а по утру будут и видны. Он до сих пор ощущает чужие руки на своем теле, до сих пор перед глазами стоит чужой образ. А в ушах слышатся собственные стоны. Ему приходится имитировать удовольствие. Хотя на деле мерзко, до слез. Каждую секунду, с того момента как он сел на колени, хочется разрыдаться. Хочется закрыться где нибудь и ощутить, что его тело принадлежит лишь ему. Но он ощущает лишь унижение. Вспоминает, как чужие руки со шлепком опускаются на оголенные ягодицы. Вспоминает, как его тянут за волосы. Вспоминает, что шепчут на ухо, называют покорной шлюхой и хвалят за громкие стоны. Даже от воспоминаний хочется разрыдаться. Но нельзя, Берхард спит слишком чутко. С первого раза он это выучил. Хочется отмыться, тереть себя мочалкой до покраснения, но нельзя. Ему сказано наслаждаться воспоминаниями от ночи. Но он лишь страдает. Завтра Берхард примет с ним душ. Отмоет. Не будет пота и следов всех жидкостей на ногах. Но грязь останется, и ее будет даже больше. Не та, что от отсутствия гигиены, а та, что прилипает к самой душе, отдается в памяти и теле, ощущается липкостью и отвращением к себе. Он обязательно отмоется как следует, когда Берхард уйдет. Часами будет сидеть под кипятком, истратит весь кусок мыла и сотрет кожу в кровь. Грязь в душе останется, но хотя бы на теле, не будет чужих прикосновений.