Сороковые.

Лежа на кровати Пьер вспоминал те ночи, те часы ужаса и унижения, когда он был ничем иным, кроме как куском мяса, используемым для удовлетворения потребностей. На публике он был кусочком тортика. Так его воспринимала власть. Красивый, заманчивый, олицетворяемый победу и власть, что самое прекрасное в их руках. И для Пьера это было унижением. Он ходил по рукам, словно красивая куколка, и каждый его использовал как мог. И сейчас, лежа уже в своей кровати, будучи хозяином своего тела, он хотел рыдать. Первая ночь, когда он придалежит сам себе. Теперь над ним нет власти, нет тех кто будет распоряжаться его телом, не будет никого, кто посмел бы посягнуть на его суверенность и самостоятельность. Сейчас, лежа в своей кровати, он четко понимал различие отношения к своим врагам. А может, уже к таковым и не являющимся?.. Уильям лежал совсем близко, и крепко обнимал Пьера, при том не сдавливая, а лишь укладывая руку на чужое тело. Этот жест был успокаивающим, принуждающим забыться и расслабиться. И Пьер расслаблялся. Чувствовал, как его переставало все беспокоить, чувствовал, как забывался, вздыхая чужой аромат, пропитанный табаком. И вспоминал. Вспоминал какие эмоции испытывал, когда Берхард также лежал рядом. Немец обнимал иначе. Крепко, стальной хваткой, обозначая свою власть и превосходство. От его дорогого одеколона кружило голову, в горле вставал ком тошноты, от чего начинало трясти. Берхарда было слишком много. Он словно был везде. В каждой клеточке, малекуле, в каждом взгляде, вздохе, аромате. Словно воздухом и кровью пробирался под кожу и исследовал душу. Даже когда спал. Пьер не чувствовал себя собой. Не чувствовал, что принадлежит себе. Да он уже себе и не принадлежал. И сейчас, когда он вспоминал все это, будучи в безопасности, такие чувства словно были чужеродными. Он вспоминал их, понимал, чувствовал, но они как будто отделялись от него. Не сливались в одно целое, как при воспоминаниях во время заточения. Не забирались под кожу, заставляя прочувствовать и испытывать заново. Не делали толком ничего. Лишь вызывали тоску. Да такую, что ты словно отделяешься не то что от себя, а от мира. Словно смотришь на Вселенную и самого себя откуда то далеко, от туда, где тебя никто не достанет и тебя никто не найдет. Ты один. Даже Бога над тобой нет, в которого Пьер так верил, так надеялся. Стирал колени в кровь, стоя в молитвах. Но никто ему так и не помог. И сейчас, лежа в кровати, он ощущал это одиночество, пустоту, что сдавливала голову, не позволяя контролировать ситуацию. И его опять трясет. Не от слез, не от страха, а от бессилия. Впервые ему кажется, что свободы слишком много. Она как песок в пустыне, она есть, ее много, но когда берешь в руки, то она утекает сквозь пальцы. Она есть, но ее нет. Трясет, потому что не может контролировать ситуацию. В руках все, но он не может этим управлять. Разучился управлять собой. Какое отчаяние и унижение, что именно сейчас он желает подчиниться. Но не как раньше. А чтобы ему сказали, что сделать, указали путь, и ушли. Чтобы ему не приказали, а направили, чтобы он остался собой, но получил помощь. Чтобы напомнили, как управлять собой. И он надеялся, что Уильям тот, что сможет указать этот путь. Но нет. Не смог. Сейчас, чувствуя чужие объятия, он не ощущал совершенно ничего. Раньше, это бы согрело душу, подняло настроение, заставило чувствовать себя живым. Но не сейчас. Где то на подсознании была обида, жуткая обида. Да, он лучше Берхарда, но только из-за простить его не сможет. Обида. Обида. Обида. Обида. Животная, въевшаяся под кожу, она жила с ним все эти годы, все эти годы он думал лишь об этом. Он искал оправдания, надеялся, молил о милости. Его не услышал никто. Никто даже не попытался его услышать. И сейчас, так просто простить всех? После унижений, издевательств, предательств. Он винил и себя, вины своей не отрицает. Он тоже предатель, но его вынудили обстоятельства. Но разве же лечь под Берлин, единственное спасение? Он задается этим вопросом из раза в раз, понять не может. Но это лишь обида и вина. И ответ он хочет получить не от себя. Хочет узнать, простит ли его Уильям за это. Ежели простит, то это было единственным спасением. Если нет, то он облажался. Но он лажает и сейчас. Тем, что в очередной раз не спит и мучается, а спросить не может. Трус. Смелости не хватит на вопрос. И не хватит воли на прощение.