Привычка

Возвращение к отцу и Воронам было неизбежным. Оно всегда было резким и отрезвляющим. В гнезде не прощали мягкости. Не прощали ошибок. Время там текло иначе — не днями, а ударами: по телу, по нервам. Тренировки выжимали до пустоты. Натаниэль снова ощущал, как система подстраивает его под себя, стирая всё лишнее. А лишним был Эндрю. И чувства Натаниэля к нему. Отец стал наблюдать внимательнее. Балтиморский Мясник никогда не действовал в лоб. Он задавал вопросы между делом и читал между строк. Смотрел, как Натаниэль реагирует на боль. Проверял, насколько глубоко тот всё ещё принадлежит ему. — Ты начал беречь себя, — сказал он однажды после тренировки. Натаниэль вытер кровь с губы тыльной стороной ладони. — Я учусь выживать дольше. Отец усмехнулся. — Хороший ответ. Опасный. Натаниэль знал, что это значит: баланс смещается. А когда баланс смещается — кто-то умирает.

***

У Лисов тоже было неспокойно. Кевин начал задерживать взгляд. Слишком часто. Слишком точно. Он не спрашивал напрямую — он никогда не спрашивал. Но он видел следы не от тренировок, а от ночей, проведённых с одним небезызвестным рыжим дьяволом. Видел, как Эндрю замирает, когда Натаниэль оказывается слишком близко. Видел, как тот исчезает по пятницам и возвращается другим. — Ты знаешь, что он тебя погубит, — сказал Кевин Эндрю после тренировки. Эндрю медленно обмотал бинт вокруг ладони. — Ты говоришь очевидные вещи. — Он Ворон. — Я тоже не сахар. — Он — сын Мясника. Эндрю поднял глаза. — Я в курсе, кто он и кем станет. — Тогда почему ты позволяешь ему возвращаться? Эндрю затянул бинт зубами. — Потому что он возвращается. И он единственный, кто всегда держит слово.

***

В пятницу Натаниэль пришёл позже обычного. Дверь в комнату Эндрю была не заперта — как всегда. Это тоже было разрешение. Молчаливое. Привычное. Эндрю сидел на кровати, упираясь локтями в колени. Нож лежал рядом. Не в руке — но на расстоянии одного движения. — Ты задержался, — сказал он. — Были проблемы. — Какие? Натаниэль помедлил. Это было опасное место — между «всегда честно» и «не всё можно говорить». — Мой отец стал задавать вопросы. Эндрю напрягся. — Про меня? — Пока нет. — Пока. Натаниэль сел рядом. Не касаясь. — Если скажешь «нет» — я исчезну. Эндрю резко повернулся, глядя прямо в его льдистую глубину. — Не ставь меня в это положение. — Я всегда в нём, — спокойно ответил Натаниэль. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Эндрю смотрел на него так, будто пытался запомнить — черты лица, дыхание, то, как он здесь сидит. Как будто это могло понадобиться позже, когда его не станет. — Да, — сказал он наконец. — Но если ты пропадёшь без слова — я найду тебя. Это была угроза. И обещание. Натаниэль тихо усмехнулся. — Тогда мне придётся быть очень осторожным.

***

Ночь была беспокойной. Эндрю почти не спал. Сон приходил обрывками. Он переворачивался, проверял, здесь ли Натаниэль, касался запястья, плеча, воротника — будто собирал доказательства того, что тот реален. Натаниэль позволял. Он знал: это не контроль. Это страх, которому не дают имени. — Ты боишься? — спросил он в темноте. Эндрю замер. — Я не боюсь. — Ты злишься. — Да. — На меня? — На мир, где ты можешь исчезнуть. Натаниэль не ответил. Он просто сдвинулся ближе. Достаточно, чтобы их плечи соприкоснулись. Эндрю не отстранился.

***

Под утро Натаниэль снова ушёл первым. Но на этот раз он задержался в дверях. Обернулся. Посмотрел. Эндрю лежал в том же положении, но рука была вытянута туда, где он только что был. Натаниэль не вернулся. Это был единственный способ выжить.

***

Однажды пятницы закончатся. Отец потребует крови — и места в семейной иерархии, которое нельзя будет больше откладывать. Вороны потребуют верности — полной, без остатка, без права на побег. И, возможно, настанет день, когда Эндрю перестанет спрашивать. Не потому, что перестанет хотеть. А потому, что сумеет отпустить. Но пока дверь в общежитие всё ещё открывается без препятствий, пока ответ по-прежнему звучит коротким и ясным — «да», Натаниэль Абрам Веснински позволяет себе эту слабость: возвращаться к самому дорогому, что у него есть. Хотя бы на одну ночь…