На осколках льда

Сентябрь 2021. Монреаль. Этап Гран-При «Skate Canada». Прошло полтора года. Полтора года их безумного, саморазрушительного танца. Стокгольм стал трещиной во льду, и с тех пор она только расширялась, превращаясь в пропасть, которую они оба отчаянно пытались игнорировать. Кейден больше не мог отмахиваться от своих чувств шутками и сарказмом. Они укоренились где-то в глубине, болезненными, живыми корнями, которые питались каждым случайным касанием на разминке, каждым украденным взглядом в смешанной зоне. Осознание пришло не в момент страсти, а в момент обыденности. В Бордо, за месяц до Японии. Они стояли в очереди на паспортный контроль после соревнований. Стас был впереди, в наушниках, в своем неизменном черном. Он чуть наклонился, чтобы поправить шнурок на кроссовках, и луч заходящего солнца через огромное окно аэропорта на секунду выхватил его профиль, непослушную прядь светлых волн на затылке, длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеку. И в Кейдена ударило с такой силой, что он едва не пошатнулся. Это была не просто привлекательность. Это была тоска. Острая, физическая потребность не просто обладать, а… быть рядом. Видеть это лицо не только в гневе или страсти, а спокойным, улыбающимся, уставшим после долгого дня. Быть тем, кому разрешено видеть его таким. Кейден научился жить с этим. С этим чувством, которое росло внутри, как опухоль - тихо, но неумолимо. Он больше не просто ждал их встреч. Он жаждал их. Каждая колкость Стаса на публике теперь отдавалась не только обидой, но и странным, болезненным трепетом. Он ловил себя на том, что ищет в новостях фотографии Стаса, читает его сухие интервью, пытаясь разгадать за ними хоть что-то. Он слушал мрачную музыку, которую, как он знал, любил Стас, и она больше не казалась ему скучной - она казалась… понятной. Это была любовь, замешанная на ненависти и соли, сдобренная болью и солёным вкусом чужого пота на губах. Она не приносила радости. Она жгла изнутри. И он видел перемены в Стасе. Тот словно почуял опасность. Его отстранённость после их встреч стала не просто ритуалом - она превратилась в фортификацию. Он уходил быстрее, его замечания становились язвительнее, почти жестокими. Стас понял это чуть позже, но с той же разрушительной ясностью. Он осознал это, когда после одной из их встреч в Осло (жесткой, безмолвной, как обычно) он вышел на улицу, и первый же глоток морозного воздуха обжег легкие, но не смог смыть с губ привкус Кейдена. Он понял это, когда поймал себя на том, что перед сном листает в телефоне не свои тренировочные видео, а короткие клипы с выступлений Кейдена, наблюдая не за ошибками, а за тем, как тот светится, принимая овации. Понял, когда в ответ на очередное сухое сообщение отца о «достижениях» его первой мыслью было: «А что сказал бы Кейден?» Любовь для Стаса была не спасением. Она была угрозой высшего порядка. Она означала потерю контроля, уязвимость, зависимость. Все то, против чего он строил свои стены годами. Все, чего так боялся его отец и чего так стыдился. И его реакция была инстинктивной, животной: бежать. Отдалить. Уничтожить. Но полностью порвать цепь он не мог. Влечение было слишком сильным, слишком примитивным. Оно стало его личным проклятием, единственным способом сбросить чудовищное давление, которое на него давило со всех сторон - от спорта, от отца, от собственных ожиданий. Поэтому он не прекратил их встречи. Он ужесточил правила. Кейден чувствовал это ужесточение каждой клеткой. Каждая такая встреча оставляла его не опустошенным, а униженным и разбитым. Но он, как наркоман, шел на следующую. Потому что даже такая, извращенная близость была лучше, чем ничего. И потому что в глубине души он лелеял слабую, безумную надежду: если Стас так яростно пытается это убить, значит, это то самое чувство действительно существует. И оно его пугает. Их встречи изменились. Нежные, уязвимые моменты Стокгольма были похоронены и преданы анафеме. Теперь это снова была битва, но ещё более жестокая, лишённая даже намёка на что-то человеческое. Стас избегал поцелуев в губы. Он целовал (вернее, кусал) плечи, шею, ключицы - места, которые можно было скрыть одеждой. Его прикосновения были направлены на то, чтобы причинить контролируемую боль, чтобы утвердить власть, чтобы доказать - прежде всего самому себе - что это всё ещё просто физиология. Механика. Способ сбросить напряжение. Кейден отвечал тем же, но его ярость была отчаянием. Он цеплялся, царапал, пытаясь оставить на этом ледяном теле хоть какой-то след, хоть напоминание о том, что он здесь, что он чувствует. Но чем яростнее он боролся, тем толще становилась ледяная стена вокруг Стаса. Ночь после короткой программы в Монреале. Стас был первым, Кейден-вторым, снова из-за глупой ошибки на простейшем прыжке. Ярость от собственной неудачи и безысходность от этой порочной динамики переполняли Кейдена. Он устал. Как же он устал. Номер отеля был тёмным, освещённым только неоном вывесок с улицы. Стас вошел, как призрак. Его лицо в полумраке было маской отрешенности. Он сбросил куртку на пол, даже не глядя, где она упала. Кейден, стоя у окна, почувствовал знакомый холодок страха и предвкушения. Их схватка в этот раз была особенно молчаливой и жестокой. Не было даже привычных сдавленных стонов. Только тяжёлое дыхание, скрип пружин и глухие удары тел. Стас держал его особенно жёстко, его пальцы впивались в бёдра Кейдена так, что наутро останутся синяки. Каждое движение будто говорило: «Ты посмел. Посмел заставить меня чувствовать. Вот расплата». Кейден отвечал вызовом, пытаясь соответствовать, но внутри сжимался от боли — не физической, а той, что глубже. Он чувствовал, как любимый человек методично, сознательно пытается растоптать то, что между ними зародилось Когда все закончилось, Стас откатился от него, грудь тяжело вздымалась. Он лежал на спине, уставившись в темный потолок, его тело было напряжено, как тетива лука. Кейден лежал на боку, лицом к его спине, видя в полумраке очертания лопаток, позвоночник, выступающий под кожей. И тут в Кейдене что-то надломилось. Тишина, холод, эта невыносимая дистанция, которую Стас возводил даже в момент максимальной физической близости… Она разорвала последние плотины сдерживания. Отчаяние, усталость и та безумная любовь, которую он уже не мог отрицать, поднялись в нем комом. Ему нужно было выговориться. Излить это хоть куда-то. И он знал, что по-английски или по-русски он не посмеет. Сказать это вслух, на английском, на языке их вражды… это было равносильно самоубийству. Это дало бы Стасу оружие, которое тот немедленно обратил бы против него. Но был другой язык. Язык, на котором Стас, наверняка, не знал ни слова. И слова потекли сами. Тихо, срываясь, на красивом, певучем, чужом языке. На итальянском. Языке оперы, любви и страсти, который он выучил когда-то для красоты звучания, а теперь он стал криптограммой его души. Кейден (шёпотом, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё пахнущую им обоими): «Ti odio… Ti odio per come mi guardi, come se fossi nulla… Ti odio perché sono innamorato di te, e tu mi spezzi ogni volta… Sei un incubo bellissimo… La tua pelle, i tuoi capelli… Il modo in cui pattini, come se combattessi il ghiaccio stesso… Ti voglio… Ti amo… Ed è una tortura…» («Я ненавижу тебя… Ненавижу за то, как ты на меня смотришь, словно я ничто… Ненавижу тебя потому, что я влюблён в тебя, а ты разбиваешь меня каждый раз… Ты прекрасный кошмар… Твоя кожа, твои волосы… То, как ты катаешься, словно сражаешься со льдом… Я хочу тебя… Я люблю тебя… И это пытка…») Он говорил еще несколько минут, шепча о боли, о несправедливости, о том, как отчаянно он хочет не только его тела, но и его улыбки, его утра рядом, его разговора. Он изливал всю свою душу на языке, который считал безопасным. Стас не шевелился. Казалось, он даже не дышит. Он замер, как изваяние. Только его мышцы под кожей, к которой был прижат лоб Кейдена, напряглись еще сильнее, будто превратились в камень. Кейден умолк, исчерпав себя. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только его собственным неровным дыханием. И тогда Стас резко, одним движением, вскочил с кровати. Он не посмотрел на Кейдена. Он схватил с пола свои вещи и начал одеваться с такой лихорадочной, почти панической скоростью, какой Кейден у него никогда не видел. Его пальцы дрожали, когда он застегивал джинсы «Stas?» — слабо позвал Кейден, приподнимаясь на локте. Страх сковал его. Стас ничего не ответил. Он натянул футболку, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и направился к двери. Его движения были резкими, угловатыми, как у загнанного зверя. «Stas, wait! What did I…» (Стас, подожди! Что я...) Стас обернулся у самой двери. Его лицо в свете лунного света, падающего из окна, было искажено такой первобытной яростью и… паникой, что Кейден отшатнулся. «Addio, Mitchell», — бросил он через плечо, и его произношение было безупречным, холодным и абсолютно безжизненным. («Прощай, Митчелл».) Дверь открылась и закрылась. Тихий щелчок прозвучал громче любого хлопка. Кейден лежал, парализованный. Холодный ужас медленно пополз по его жилам. Addio. Не «до свидания». Прощай. И это безупречное произношение… Сердце упало в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Нет. Нет, нет, нет. Он не мог… Он не знает итальянский. Не может знать. Но он знал. Кейден видел это в его спине, в этой ледяной, мертвенной паузе. Стас понял. Понял всё. Номер Стаса. Через пять минут. Стас вошёл в свой номер и запер дверь на цепочку. Он прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, на холодный паркет. Его руки тряслись. Он поднёс их к лицу, пытаясь заглушить звук собственного дыхания, которое срывалось на рывки. Итальянские фразы вертелись в голове, как раскалённые иглы. «Sono innamorato di te…» — Я влюблён в тебя. «Mi spezzi ogni volta…» — Ты разбиваешь меня каждый раз. «Ti amo… Ed è una tortura…» — Я люблю тебя… И это пытка. Аня. Чёртова, вездесущая Аня. Всё прошлое лето она готовилась к олимпиаде по лингвистике. «Стас, послушай, как звучит! «Ti amo» — это же так красиво! «Ti odio» — это сильнее, чем «I hate you»! Повтори за мной!» Она вставляла итальянские фразы в разговоры, напевала песни. Он отмахивался, злился, но что-то оседало. Он никогда не хотел это учить. Но сейчас эти обрывки знаний ударили его с силой гильотины. Он всё знал. Каждое признание, каждое слово боли, каждое отчаянное «люблю», произнесённое тем, кого он считал просто… удобным выходом для агрессии. Тем, кого он использовал, чтобы не чувствовать собственного одиночества. И это знание было невыносимым. Оно было опаснее любого прыжка, любой травмы. Оно требовало ответа. Требовало чувств. А чувства - это слабость. Это уязвимость. Это то, из-за чего мать плакала по ночам, играя на пианино, пока отец молча сидел в кабинете. Это то, что потом умирает, оставляя после себя ледяную пустоту, которую он научился заполнять только спортивной злостью. Он не мог этого допустить. Не мог позволить этой… этой чувственности ворваться в его жёстко выстроенный мир. Это всё разрушит. Разрушит его, разрушит хрупкое равновесие их извращённых отношений, разрушит всё, к чему он шёл. Он поднялся с пола, подошёл к мини-бару и взял маленькую бутылку виски. Выпил залпом, не почувствовав ни вкуса, ни жжения. Потом взял телефон. Его пальцы, обычно такие точные, дрожали, набирая номер. Москва. Ночь. Аня (голос сонный, но встревоженный): «Стас? Что случилось? Ты в порядке?» Стас (голос был хриплым, монотонным, лишённым интонаций): «Переведи фразу. «Sono innamorato di te». Аня (пауза, полная недоумения): «Что? Стас, ты где? Почему…» Стас (резко, почти грубо): «Просто переведи, Аня!» Аня (тише, испуганно): ««Я влюблён в тебя». Стас, что происходит? Это кто-то тебе сказал?» Он проигнорировал вопрос. «Ещё. «Mi spezzi ogni volta». Аня: ««Ты разбиваешь меня каждый раз»… Боже, Стас, это… это про тебя? Кто это?» Он закрыл глаза, чувствуя, как последние остатки какой-то наивной надежды рушатся внутри него, превращаясь в пыль. Он был прав. Он всё правильно понял. «И последнее. «Ti amo… Ed è una tortura». Аня (шёпотом, с сочувствием и ужасом): ««Я люблю тебя… И это пытка». Стасик… Милый… Ты мне всё расскажешь? Пожалуйста?» Стас: «Нет. Спасибо. Ложись спать». Аня: «Подожди! Поговори со мной! Стас, если кто-то… если ты… Это же хорошо! Если кто-то тебя так любит, даже если это больно…» Стас (перебил её, его голос стал ледяным, каким он бывает на пресс-конференциях): «Хватит, Аня. Ничего нет. Никто ничего не говорил. Я просто проверял твои знания. Спокойной ночи. Ti amo». Он положил трубку, не дослушав её протестов. Он стоял посреди тёмного номера, сжимая телефон так, что корпус затрещал. Теперь он знал наверняка. Знание обжигало, как раскалённое железо. Кейден Митчелл, солнечный, дерзкий, невыносимый Кейден Митчелл, был в него влюблён. И эта любовь была для него пыткой. И вместо того чтобы смягчиться, испугаться, почувствовать что-то… что-то человеческое… Стас почувствовал только прилив панического, всепоглощающего гнева. Гнева на Кейдена, за то, что тот всё усложнил. За то, что вскрыл эту язву. Гнева на себя - за то, что позволил этому зайти так далеко. За то, что где-то в глубине, под толщей льда, что-то ёкнуло в ответ на эти слова, произнесённые на чужом языке. Это нельзя было допустить. Никогда. Он должен был заморозить это. Убить. Он должен был стать ещё холоднее, ещё жёстче, ещё беспощаднее. Он должен был сделать так, чтобы Митчелл возненавидел его по-настоящему. До конца. Чтобы эти слова «ti amo» никогда больше не сорвались с его губ. Ни на каком языке. Он подошёл к окну и смотрел на огни ночного Монреаля, но не видел их. Он видел только два ярко-голубых глаза, полных боли, которые он только что оставил в другом номере, и слышал эхо слов, которые теперь навсегда будут преследовать его: «Ti amo… Ed è una tortura». И самая страшная часть заключалась в том, что где-то в самой глубине его промёрзшей души, отозвался тихий, предательский шёпот: «Для меня тоже». Но он заглушил его. Немедленно и беспощадно. Завтра будет произвольная программа. А после неё… после неё не будет больше «протокола столкновения». Будет только война. Чистая, беспримесная, ледяная война. И он собирался выиграть её, даже если для этого придётся разбить вдребезги и того парня с голубыми глазами, и последние остатки чего-то, что могло бы походить на собственную душу.