На осколках льда

Март 2020. Стокгольм, Чемпионат мира среди взрослых. Зима в Стокгольме была не московской - влажной, пронизывающей, с ветром, который задувал под самую кожу. Но в крытом ледовом дворце «Авичи-Арена» царил свой, вечный микроклимат — сухой холод и напряжение, висящее в воздухе гуще городского тумана. Это был Чемпионат мира. Официально - главное событие сезона. Неофициально - новая арена их личной, извращенной войны. Стас выиграл короткую программу. Кейден был вторым, отстав на три балла - из-за небольшого недокрута в каскаде. На пресс-конференции их посадили рядом. Журналист: «Кейден, ваши комментарии по поводу серебряной позиции после короткой? Вы довольны?» Кейден (сияя своей медийной улыбкой, но глаза были чуть жестче обычного): Absolutely! My main rival today was unbelievable. Makes me work harder. And it's great for sports!" (Абсолютно! Мой главный соперник сегодня был невероятен. Заставляет меня работать усерднее. И это здорово для спорта!) Журналист (к Стасу): «Станислав, вы согласны, что такое соперничество двигает фигурное катание вперед?» Стас (не поворачивая головы к Кейдену, глядя прямо в камеру, ровным, безэмоциональным голосом): «Соперничество существует. Я сосредоточен на своем катании. Завтра будет новая программа. Новый лед». Ответ был как удар тупым предметом - ничего личного, только факты. Но Кейден, сидевший в полуметре, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не от слов, а от тона. От этой абсолютной, леденящей отстраненности. После всего, что было между ними в отелях Осло и Парижа… Их «протокол» за год сформировался с безжалостной четкостью: 1. Столкновение на публике: колкость, ледяной взгляд, демонстративное игнорирование. 2. Сообщение: Сухой текст от одного из них (чаще от Стаса) с номером комнаты и временем. Никаких «привет», «как дела». Только координаты. 3. Встреча: Почти всегда в номере Кейдена. Стас входил, не стуча. Они сходились, как два шторма, — молча, яростно, без прелюдий. Это не был секс в привычном смысле. Это была силовая разрядка, продолжение борьбы другими средствами. Глубокие, почти болезненные поцелуи, больше похожие на укусы. Жесткие захваты, оставлявшие синяки. Тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием, стуком кровати о стену и сдавленными стонами. 4. Завершение: Стас вставал первым. Одевался, не глядя на Кейдена, лежащего на смятых простынях. Бросал на прощание одну-две фразы, всегда острые, как осколок льда. «До следующего раза». «Не расслабляйся». «Твой тулуп сегодня был ужасен». И уходил. Дверь закрывалась с тихим, но окончательным щелчком. Кейден всегда оставался один. Сначала он злился. Потом пытался шутить сам с собой. Потом просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как адреналин спадает, оставляя после себя странную, гнетущую пустоту и липкий стыд. Но он ждал этих встреч. Ненавидел себя за это, но ждал. Это был единственный способ быть с ним ближе, чем на расстоянии вытянутой руки на подиуме. Единственный способ коснуться. Но в Стокгольме что-то пошло не так. После короткой программы, вечером, в номер Кейдена пришло сообщение. Не с нового, а с того самого, знакомого номера, который Кейден сохранил под инициалами «S.M.». [S.M., 23:11]: I'll come to 00:30. Кейден выдохнул. Знакомый холодок пробежал по коже. Он принял душ, пытаясь смыть нервное напряжение от дня. Ровно в полпервого в дверь постучали. Необычно. Стас всегда входил без стука. Кейден открыл. Стас стоял на пороге, но не переступал его. Он был в той же черной толстовке и тренировочных штанах, что и днем. Его волосы были влажными, лицо - бледным, с темными тенями под глазами, которые не скрывал даже макияж для выступлений. «Come in», - сказал Кейден, отступая. Стас вошел, закрыл за собой дверь. Но не двинулся дальше в комнату. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его взгляд был отстраненным, смотрел куда-то мимо Кейдена. «What? Is the king depressed?»-попробовал пошутить Кейден, но шутка прозвучала натянуто. (Что? Король в депрессии?) «Марк Ильич… разговаривал с моим отцом сегодня», - произнес Стас неожиданно, по-русски. Потом, будто спохватившись, перешел на английский, но голос оставался плоским, глухим. «He saw the broadcast. He said that I look "manly enough" for "this ballet". That, finally, I'm a "real fighter". That soon you will be able to think about a "normal life", a family» (Он видел трансляцию. Сказал, что я выгляжу «достаточно мужественно» для «этого балета». Что, наконец, из меня выходит «настоящий боец». Что скоро можно будет подумать о «нормальной жизни», семье) Кейден замер. Стас никогда не говорил о личном. Никогда. «Is it...good?» - осторожно спросил он. (Это…хорошо?) Стас резко, беззвучно рассмеялся. Звук был горьким и пугающим. «Good. Yes. Wonderful. He's not proud of me. He is proud of the fact that his "spoiled" son finally does something he can understand. To win. To dominate. To be a "real man". And everything else...» (Хорошо. Да. Замечательно. Он гордится не мной. Он гордится тем, что его «испорченный» сын, наконец, делает что-то, что он может понять. Побеждать. Доминировать. Быть «настоящим мужчиной». А все остальное…) Он не договорил. Просто отвернулся, глядя в черный квадрат окна. Кейден понял. Понял с ужасающей ясностью. За всем этим холодом, всей этой железной волей стояло не просто желание побеждать. Там стоял отец. И призрак сына, которого он хотел видеть. Сына, которым Стас никогда не был и не мог быть. Он подошел ближе, осторожно, как к раненому зверю. «Стас…» - сказал Кейден на ломаном русском. «Не надо», - резко оборвал его Стас, но в его голосе дрогнула та самая трещина, которую Кейден слышал только в застрявшем лифте. «No need to say anything. That's not why I came» (Не надо ничего говорить. Я не за этим пришел). «And for what?» - выдохнул Кейден. Он стоял так близко, что чувствовал исходящий от него холод. (А зачем?) Стас наконец повернул голову и посмотрел на него. В его глазах бушевала буря - ярость, боль, отчаяние и что-то еще, чего Кейден не мог определить. «To forget. At least for an hour. Or have you changed your mind?» (За тем, чтобы забыть. Хотя бы на час. Или ты передумал?) Это был и вопрос, и вызов, и крик о помощи, замаскированный под привычную агрессию. Кейден не ответил словами. Он положил руку Стасу на щеку. Кожа под его пальцами была холодной и натянутой, как лед. Стас вздрогнул, но не отстранился. Его глаза закрылись на мгновение, длинная темная ресница дрогнула. И тогда Кейден поцеловал его. Не как раньше - не в губы, полные гнева. Он поцеловал его в уголок рта, где таилась горькая складка. Потом в скулу. В закрытое веко. Это было нежно. Это было нарушением всех их негласных правил. Стас замер, словно парализованный. Потом его руки вцепились в бока Кейдена, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть. Он издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и ответил на поцелуй. На этот раз в его движении не было привычной ярости. Была какая-то жадная, отчаянная потребность. Он целовал Кейдена, как тонущий цепляется за соломинку - неистово, но с подспудным знанием обреченности. Той ночью все было иначе. Не было борьбы за доминирование. Было молчаливое, почти неловкое единение. Когда они оказались в постели, Стас впервые позволил Кейдену прикоснуться к себе без немедленного ответного захвата. Он лежал на спине, глаза снова закрыты, его тело под пальцами Кейдена было напряженной струной, но не отпрядывало. И когда Кейден, движимый внезапным порывом необъяснимой нежности, стал оставлять легкие, почти невесомые поцелуи вдоль его шеи, ключицы, грудной клетки, Стас вздрогнул и прошептал что-то по-русски. Глухо, безнадежно. «What?» - спросил Кейден, замирая. «Nothing. Continue», - пробормотал Стас по-английски, отворачивая лицо в подушку. Но Кейден слышал. Он не знал перевода, но звучало это как проклятие и молитва одновременно. Он почувствовал, как под его ладонью, на груди Стаса, бешено колотится сердце. Потом, когда страсть все же накрыла их, она была другой. Медленнее. Глубже. Более… личной. Стас нанес на пальца смазку и вошел одним пальцем. Послышался протяжный, слегка болезненный стон. Когда палец стал входить намного свободнее, старший добавил второй палец. Стоны, развратное хлюпанье и тяжелое дыхание заполнили комнату. Кейден сам двигал бедрами на встречу аккуратным рукам, желая большего. Морозов растягивал американца медленно, даже как то нежно, постоянно спрашивая, все ли хорошо. Когда два пальца входили уже спокойно и Кейден был готов, Стас стянул с себя боксеры, наклонился и неожиданно поцеловал его за ухом. От этого жеста Митчелла пробил ток и сердце забилось быстрее. Размазав лубрикант по своему половому органу, он вошел медленно, что удивляло Кейдена и приносило больше удовольствия. Ему не особо нравилось рваные, быстрые движения. Полностью погрузившись, Морозов наклонился к уху Кейдена и прошептал «Are you okay?» (Ты в порядке?) Жар дыхания фигуриста прямо в ухо вновь заставил сердце Митчелла совершить сальто мортале. Положительно кивнув, Кейден сам стал двигать бедрами. Можно. Они двигались в унисон, целуясь и поглаживая друг друга. Стас не прятал лицо в темноте, а смотрел на Кейдена, и в его взгляде не было привычной стены. Была бездонная уязвимость, от которой у Кейдена перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал его, пытаясь передать то, чего не смел сказать. Я здесь. Я вижу тебя. Ты не один. Оргазм накрыл сначала Кейдена. Он тяжело задышал и протяжно застонал, изливаясь себе на живот, сжимая Морозова изнутри, что довело его до взрыва. Он сделал несколько размашистых движений бедрами и задрожал, изливаясь внутрь американца, уткнувшись ему в грудь лбом. После, лежа в тишине, спина к спине (но на этот раз не как два чужака, а почти касаясь), Стас первым нарушил молчание. «Tomorrow... I'll win», - сказал он тихо, голос был хриплым. (Завтра…я выиграл) «I know…», - так же тихо ответил Кейден. «But I'll make you fight for it» (Но я заставлю тебя за это побороться). Стас фыркнул - коротко, но беззлобно. «I expect no less» (Ожидаю не меньше) Еще пауза. Потом, почти неслышно: «Sleep. You're tired» (Спи. Ты устал) И Кейден, к своему удивлению, почувствовал, как тяжелые веки наливаются свинцом. Он заснул под мерный звук чужого, ровного дыхания за своей спиной. Он проснулся от тихого шороха. Было еще темно. Стас уже стоял у кровати, зашнуровывая ботинки. Он одевался, и с каждой деталью одежды его привычная броня возвращалась. Плечи расправлялись, спина выпрямлялась, лицо снова становилось непроницаемой маской. Кейден приподнялся на локте. «Are you leaving?» (Уходишь?) Стас кивнул, не глядя на него. «Yes. Training at seven» (Да. Тренировка в семь) «Стас…» - вновь произнес Кейден на русском. Тот наконец повернулся. В свете уличного фонаря, падающего из окна, его лицо казалось вырезанным из мрамора. Но в глазах, на мгновение, мелькнуло что-то сложное - благодарность? Сожаление? Страх? «Last night…» - начал Кейден, не зная, что хочет сказать. (Вчерашняя ночь…) «Не была», - резко оборвал его Стас. Его голос снова стал ледяным, отточенным. Он заговорил на русском и тут же переключился на Английский «She wasn't there. Did you get it?» (Ее не было. Ты понял?) Удар был настолько внезапным и жестоким, что Кейден физически почувствовал боль в груди. Он откинулся на подушки, словно отшатнувшись. Он смог выдавить из себя лишь кивок. Стас задержался у двери, его рука уже лежала на ручке. Он не оборачиваясь, сказал: «Your exit from the triple axle is delayed. You're losing speed. Fix it if you don't want to be second again» (Твой выезд с тройного акселя затянут. Теряешь скорость. Исправь, если не хочешь снова быть вторым). И вышел. Дверь закрылась с привычным, смертельным щелчком. Кейден остался один. В комнате пахло ими обоими, холодом и его собственным отчаянием. Он вскочил с кровати, подошел к окну и увидел внизу, на пустынной улице, одинокую фигуру в черном, быстро удаляющуюся в предрассветной мгле. Он стоял и смотрел, пока тот не растворился в темноте, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. «She wasn't there…», - прошептал он в стекло, и его отражение, искаженное каплями дождя, ухмыльнулось ему горькой, сломленной ухмылкой. Но она была. Эта ночь была. И он это знал. И, черт побери, Стас тоже это знал. И в этом заключалась самая жестокая пытка - знать, что где-то под тоннами льда и стали бьется живое, ранимое сердце, которое ты коснулся, и быть обреченным притворяться, что этого никогда не происходило. На следующий день Кейден откатал свою произвольную программу с такой яростью и отчаянием, что зал взорвался овациями. Он сделал все прыжки, все сложные связки. Но когда он закончил, стоя в центре льда, тяжело дыша, его глаза инстинктивно искали в толпе у бортика одну-единственную фигуру. Стас стоял там, скрестив руки, его лицо было бесстрастно. Их взгляды встретились на долю секунды. И Кейден увидел это - легчайший, почти невидимый кивок. Одобрение. Признание. И сразу после - ледяную шторку, опустившуюся в его глазах снова. Стас вышел следом и выиграл. Безупречно, холодно, неумолимо. На подиуме, получая серебряную медаль, Кейден чувствовал ее холод на шее. Холоднее, чем лед. Он смотрел на золото на груди Стаса и думал не о поражении. Он думал о том, что где-то там, под мундиром чемпиона, скрываются синяки от его пальцев и память о прикосновениях, которых «не было». И он ненавидел его. И желал его. И что-то еще, чему он боялся дать имя, начинало пускать корни в самой поврежденной части его души, удобренной этой смесью из ненависти, страсти и украденных моментов ложной близости. В самолете обратно в Лос-Анджелес он достал телефон. В истории сообщений все так же висело сухое «I'll come to 00:30». Он закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному иллюминатору, и позволил этому чувству - новому, огромному и пугающему - накрыть себя с головой. Он был влюблен. В человека, который только что публично уничтожил его, а прошлой ночью позволил увидеть свою душу, лишь чтобы наутро заявить, что ее не существует. Это был ад. И он не хотел отсюда выходить.