Ямочки на щеках

Сентябрь выдался прохладным и ветреным. Ощущение хрупкого мира, установившегося после дня рождения, жило с ними почти месяц. Они не говорили о «том». Но они были вместе почти каждый день. Гуляли, смотрели фильмы. Это было похоже на долгое, осторожное вышагивание по тонкому льду. Именно в один из таких вечеров, когда они лежали на ковре в гостиной Эммы *родители так и не объявились, оставив после себя лишь долги по коммуналке* Эмма сказала ЭТО. Глядя в потолок, заляпанный тенями от проезжающих машин. — Я подала документы в колледж. Приняли. Тишина повисла густая. Дженна, лежавшая рядом, застыла. Хартфорд был в двух часах езды. Не другой конец страны, но и не соседний район. Это была реальная дистанция, взрослое решение, билет в другую жизнь. — Когда? — спросила Дженна голосом, лишенным всяких интонаций. — Учеба начинается через две недели. Я… нашла там комнату в общежитии. Дёшево. Мне нужно уехать на следующей неделе, чтобы успеть все уладить. — Ты… ничего не говорила, — прошептала Дженна. Она перевернулась на бок, смотря на профиль Эммы. — Все это время думала об отъезде и… ничего не говорила. — Я боялась, — призналась Эмма, и голос ее дрогнул. Она все еще смотрела в потолок, словно боясь встретиться с Дженниным взглядом. — Боялась, что это разрушит… то, что у нас есть сейчас. — Сохранить, чтобы потом просто взять и уехать? — в голосе Дженны прозвучала горечь. Она села. — Значит, для тебя это все же была просто… пауза. Перед отъездом. «Больная фантазия». Эти не произнесенные слова снова витали в воздухе. Эмма резко поднялась, обхватив колени руками. — Нет! — вырвалось у нее с силой. — Это не пауза, Джен! Это… это единственный шанс, который у меня есть! Посмотри вокруг! — она махнула рукой на пустую, пыльную квартиру. — Здесь меня ничего не держит. Только долги и воспоминания. Я должна что-то начать. Сама. Иначе я просто сгнию здесь, в ожидании, что когда-нибудь мои родители вспомнят, что у них есть дочь, или… или что ты наконец решишь, кто я для тебя! Слезы, наконец, вырвались наружу. Вся боль, страх и отчаянная надежда последних недель выплеснулись наружу. Дженна смотрела на нее, и ее собственное лицо исказилось от боли. — Не уезжай, — сорвалось с ее губ. — Что? — Эмма вытерла лицо. — Не уезжай, — повторила Дженна уже громче, с отчаянием. Она встала на колени перед Эммой, схватила ее руки. Ее пальцы были ледяными. — Пожалуйста. Останься. — Джен… я не могу. У меня нет здесь будущего. — Будущее можешь быть здесь! Со мной! — крикнула Дженна, и это прозвучало как взрыв. Как признание, вырванное страхом потери. Она замолчала, осознав, что сказала. Дыхание ее сбилось. Она смотрела в широко раскрытые, полные слез глаза Эммы, и стена, которую она так тщательно возводила годами, рухнула в одно мгновение. Не от желания, а от ужасающей перспективы пустоты. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — говорила она теперь быстро, сбивчиво, слова лились потоком. — Потому что когда ты здесь, даже когда мы молчим, даже когда страшно… мир имеет смысл. Потому что я думаю о тебе всегда. Потому что тот вечер… это был не бред. Это была я. Настоящая. И это пугает меня до смерти, но мысль о том, что тебя не будет… она пугает меня в миллион раз больше! Она умолкла, тяжело дыша. В комнате было тихо, только слышалось прерывистое дыхание обеих. — Что… что ты говоришь? — еле слышно прошептала Эмма. — Я говорю, что люблю тебя, — выдохнула Дженна. Слезы, наконец, потекли и по ее щекам, смывая маску уверенности. — Не как подругу. Хотя и как подругу тоже. И я так долго убегала от этого, что почти потеряла тебя. Не уезжай. Дай нам шанс. Дай мне шанс. Я… я хочу встречаться с тобой. Если ты… если ты захочешь. Она произнесла это. Вслух. «Встречаться». Слово, которое меняло все. Которое делало их не просто подругами, пережившими странную ночь, а парой. Со всеми вытекающими: признаниями перед родителями, вопросами от знакомых, страхами и радостями. Эмма смотрела на нее — на эту сильную, всегда собранную Дженну, которая сейчас рыдала, сжимая ее руки, и признавалась в любви так, будто это был последний поступок в ее жизни. И все планы, все стремление к независимости, к побегу, вдруг рассыпались в прах перед этим простым, страшным и самым желанным словом «останься». Она не ответила словами. Она просто потянулась вперед и прижалась лбом ко лбу Дженны, закрыв глаза. — Я так сильно тебя люблю, что тоже боюсь, — прошептала Эмма. — Тогда останься, — повторила Дженна, целуя ее мокрые от слез щеки. — Мы разберемся с колледжем здесь.  Мы найдем тебе работу. Или… или я поеду с тобой, если захочешь. Куда угодно. Только не отпускай нас. Это было безумием. Импульсивным, непродуманным. Но впервые за долгое время это безумие было светлым, а не разрушающим. Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувшего счастья. Она обняла Дженну, вжалась в нее, чувствуя, как та дрожит. Они сидели так на полу пустой квартиры, в луже своих слез и страхов, но теперь они были вместе. Не как подруги, потерявшие невинность. А как две девушки, нашедшие в этом хаосе друг друга. И решившие выбрать не побег по отдельности, а борьбу и счастье — вместе.