Часть ядерного взрыва

Après moi, le déluge

After me comes the flood

— Мы с тобой — ошибка? Или мы предвидим смерть? Валентино перекатывается на спину, и Вокс вместе со всем остальным миром переворачивается тоже. Он дарит ему незаинтересованный вопросительный взгляд. Валентино принимает это за вызов. — Шлевеш создала себя из пыли и дала себе имя прекрасное, как видимые лишь в океане звезды, — он улыбается буднично, на вкус разогретым позавчерашним ужином. — Она состоит из тысячи мелких частиц этой пыли, она течет, она падает, она вырастает из глубин. — Ты нахрена приперся? — Вокс откладывает планшет на стол, не выключая. Жесткий синий свет освещает потолок и отражается от белого. — Но случаются дни, когда она несчастна… Так несчастна, что зеленые и красные кошки бегут по нашим землям. Так несчастна, что если этих дней наберется много, то она рассредоточится по всему миру одним громким ярким хлопком. — И давно у тебя такая хорошая память? — Вокс качает головой. — Я еще говорил снимать обувь на кровати. Вал закатывает глаза и все же копошится к застежке на бедре, жжужит ею до стопы и стягивает второй сапог так же. Он вдруг чувствует, как в пятки тканево впиваются резинки вокруг носков. — Я эту сказку с детства наизусть знаю. Он оттягивает лосины, потому что они зацепились за какой-то участок кожи и неприятно покалывали; юбку не поправляет — не хочется. Они говорили о какой-то ерунде, что-то из прошлого, но не такое, от которого начинает бурлить высушенный осадок памятной копоти, а простое. Об очках, например, о зрении, об операции и каких-то новых каплях. Вокс хлопает глазами — они у него настоящие. Небольшая привилегия увядающих тех, у кого либо нет денег на нормальные — то есть, модифицированные, либо их настолько много, что он может позволить сохранить себе свои. По квартире Вокса не скажешь, что они у него водятся в таких количествах… — Когда перейдут черту, прежде всего свет ослепит их… — Не начинай, — Валентино хватает подушку и еле дотягивается хилым ударом до чужого бедра. Вокс смеется. Сказки его забавляли. Их рассказывали, чтобы успокоить. Он не понимал их смысла, но мог ощущать мотив и мягкие руки, гладящие волосы. Но сказки — это для детей. Вокс же проведовал. Он из этих. Которые ходят в длинных рясах в пол, надевают причудливые маски с фильтрами для воздуха по праздникам и рассказывают что-то, что невозможно воспринять, если ты не до жопочесанного умный, ну, или если не наглухо психозно ебанутый. В остальных случаях сиди ровно, воспринимай как факт, минимальные доказательства у тебя перед носом, у тебя в носу, в твоей голове, остальное — оставь, ты просто человек. Он из этих. Репреш. Вокс затягивается флешкой, кнопка желтовато мигает на секунду звездной точкой в темноте. Валентино кажется, что когда-то он видел звезды. Настоящие. Но он никогда не был в море и даже у границы. — Так на кой хер ты приперся? — дым рассеивается в свете планшета, пока он наконец не вырубается. — Потому что я люблю-ю тебя-я. Свет фонаря из окна освещает блики на кожаной куртке и юбке. И на шипах на ободке Вокса. — Не ври. Валентино блестит очками-сердечками. Прежде всего свет ослепит их, почувствуют неимоверный жар, откинет их силой ни одному человеку не подвластной, ударит миллионы частями того, что имели; неповезло тому, кто уцелеет; но не справится никто. Вокс перебирается на кровать и ложится рядом. Валентино берет его руку, чертит подушечкой на ладони, прощупывает линии. — Не щекочись. Валентино переплетает пальцы. Вокс сам не верит в то, что несет. Он вообще скептически относился ко всей системе, в которую был включен, но ему вставляет куда-то между лопаток расправлением грудной клетки вещать помпезные речи и объяснять детали нерадивым. — Эту часть я выдумал, кстати, — пытаясь скрывать гордость, говорит он. — Какую? — Что я мечтал утопиться в море, чтобы наконец соединиться с тем единственным в мире, что тоже может быть и зеленым, и синим. Валентино усмехается. Зелено-синие глаза точно настоящие. Удивительно даже. Но Вокс сказал, что он был идиотом — долго-долго. «Взгляните на меня. Я — самое яркое ваше проявление. Мы все привыкли считать, даже если пытаемся скрывать, — вы можете доверять мне, — только определенные люди достойны большего», — он говорил о сероглазых и кареглазых, — «только они в действительности люди, остальные нарушители, остальные пошатывают наш мир, остальные уйдут в небытие, чтобы не уничтожить все… Но вот я стою перед вами. Разве вы можете сказать, что я порчу наше единство и нашу стабильность? Подумайте, что можете вы, если даже такая ошибка, как я, способен на добро…» Винсент прятался за углами и боялся выходить во двор. Винсент утыкал взгляд в парту и много щурился. Мама его любила, но вздыхала иногда просто невыносимо грустно. На нем поставили крест, а он его поднял и гордо заверил, что это причина, по которой он слаб, а значит достоин людской солидарности. Впрочем, он был уродом, значит, они все были правы? Он провернул все в свою сторону, он так умел. Не сразу, но догадался. Валентино никак не умел. Он был рожден запудренной обезьянкой в отходняке. Черные глаза глядели черными дырами в чужие души. Он обезьянкой и остался; мыслями лишь на периферии и знаниями прогуленными уроками, да работой за копейки. Значит, они ошибались? Валентино разваливался на неудобном маленьком стуле с крутящейся ножкой у подобия закругленного стола. Перед ним шипящий пердящий ноутбук, это его собственный, потому что у него ручка и его можно таскать за собой, и он послушно таскает и заполняет строчки таблиц именами, номерами и валютой. «Массажки» он ненавидел больше остальных вариантов. Энтони вываливается из-за стены потухшей тенью. — Больше не могу, — говорит он. Валентино раскрывает руки, и он подходит ближе, чтобы его смогли приобнять за талию и небрежно усадить к себе на колени. Стул издает жалобный скрип, но Вал игнорирует и устраивает Энтони ближе, чтобы упереться носом тому в раскрасневшуюся спину. — Отмени мне все, — просит Энтони, откидываясь макушкой на плечо. Валентино бросает взгляд на монитор: — М-м… Нет, иди работай. — Вал. — Только твоего нытья мне не хватало. Как баба. Не заебывай. — Я заебался. Валентино смеется. «Массажки» он ненавидел, потому что в них всегда приходилось сидеть и ждать. В некоторых были неуютные узкие диванчики, на которых можно было попытаться развалиться, но приходилось прислушиваться и озираться, чтобы не решили, что он отлынивает. А он именно что и хотел — отлынивать. Долго ему нравились отели. Под его присмотром были три, иногда две, — третья была странной, ее ему не доверяли — девочки и Энтони. Может, у него была не одна работа, может, на него бы свалили большую часть ответственности при поимке, зато никто не долбил его несчастный зад, по крайней мере в прямом смысле. Может, ему нужно было перехватывать звонки, составлять непонятные графики, выбивать (чаще дулом в затылок, чем кулаком) деньги из небросовестных долбоебов, прятать пакетики в складках одежды… Зато… В отелях можно было прятаться на балконах, в больших удобных, подвесных креслах, курить осторожно, глядя на редеющий светом город. Просто задерни шторы, дорогая, ты же знаешь, это ради твоей безопасности. Это ради того, чтобы Валентино не пришлось ныкаться по пыльным гостиничным углам. Он выкатывался в комнату, приобнимал девочку за плечи. Липкая рука проходилась по ее голой коже. Видеть людей голыми так часто ощущалось неправильнее, чем весь процесс в целом. Валентино нравится подслушивать, нравится быть в курсе, нравится управлять ситуацией в любом случае. Люди не должны быть голыми… Девушка забирает у него из кармана уже застегнутых брюк сигарету и ровным движением поджигает ее. — А ты заслужила? — мурлычет Вал на ухо. — Ты издеваешься? — Нет, просто… — он наматывает на палец прядь чужих волос. — Ты не старалась. — Начнешь еще стараться в четыре утра, — у нее нет сил даже закатить глаза, она медленно выдыхает из легких смог, пытаясь почувствовать что-то помимо расплывчатости собственного бытия и уже откровенно подбешивающего жжения между ног. — Я тебе плачу и за четыре утра, и за десять вечера одинаково, — Валентино говорит еще с улыбкой, пальцы легким касанием перехватывают сигарету, но не прикладывают к губам, а так и крутят между. — А мне кто будет платить фиксированно, если девка… — он вдыхает растущий тонкой струйкой дым, — решает, что она умнее всех и может халтурить! — Сигарета грубо впивается в кожу на бедре, мгновенно образуя там маленький обоженный круг. — Вал! Вал! Блять! — девушка вонзается ногтями ему в руку, но отцепить не может. Он вдавливает сигарету, сгибает и скручивает ее, пока она полностью не потухает и не начинает разваливаться прямо в тисках. — Уродина; еще и со шрамом? Ты нихуя не стоишь. Девушка хватается за ногу и скулит. — Думай, что ты делаешь, — Валентино сжимает ее лицо в ладони. — А то я быстро найду того, кто тебя купит, и он будет нихрена не таким добрым, как я. Его пробивает на смех, и он почти расслабляется. — Или тебе провести мастер-класс? О, я точно научу тебя кричать, когда надо, не бойся, я спец. Она крутит головой как болванчик и пачкает макияж слезами. Он вздыхает и отпускает ее, находя в том же своем кармане еще одну сигарету и подбирая с кровати зажигалку. — Живи пока, — бросает он ей беззлобное прощание, хлопая дверью номера. Зато на балконах можно подслушать, помечтать, подышать воздухом и подрочить. Валентино прокусывает фильтр, когда Энтони бьют лбом об изголовье кровати. Из-за толстого стекла звук между криком и плачем, а дерево не скрипит и даже не ходит ходуном, как в дешевых копиях учреждений удовлетворительного достатка. Балкон тут особенно огромный, что Вал даже позволяет себе прогуляться по нему. Нельзя ему тут быть. Его бы не было, он никогда никого не защищал, кроме себя, но Энтони как-то по-особенному улыбался, когда Вал поймал его пьяного и упоротого в не самом крутом клубе, выругался на своем родном, а Энтони поднял на него испуганный взгляд, впился пальцами в руки, попытался всмотреться и, не вспомнив никого на Вала похожего в своей жизни, вдруг засветил вставным золотым зубом и залепетал на похожем, видимо, перепутав. Его бьют еще раз ладонью, скидывают на пол и шлепают босыми ногами по отмытой плитке. Нельзя ему тут быть. Может, в другой раз бы сошло с рук, но тут нельзя было точно. Конечно, на балкон выходить порывались, но он же не пальцем деланный, он умеет запирать двери с другой стороны, даже если они для этого не предназначены, и сидеть тихонечко. Чего-то он слишком напряженный сегодня… Ручка двери опускается вниз, когда одна единственная шестерка в голове приводит в движение половину мысли. Он умеет запирать двери с другой стороны и сидеть тихонечко. Дверь открывается, впуская на темные уличные стены свет из комнаты. Он забыл? Распахнутые огромные глаза смотрят на такие же охуевшие, подертые алкогольной дымкой. Валентино пытается попятиться назад и вставить хотя бы пару фраз оправдания, но ему не дают выдавить из себя и звука, похожего на слово. Его хватают за массивный кожаный воротник и наклоняют вниз головой через ограду. — Ты хчешь, чтоб я тебяскынул или чт?! — грубый и громкий голос расходится по округе. Буквы проглатываются, но Валентино способен уловить смысл, впиваясь ладонями в перила, пытаясь удержать ноги на земле. — Какогхуя ты тут делаешь?! Очки летят на машину внизу под отелем, когда Валентино силой трясут и ударяют животом о железяку. Транспорт разражается пронзительным механическим воплем под аккомпанемент отбрасываемого к стене тела. Вал больно бьется копчиком о плитку и, почти парализованный, не успевает отползти ни на миллиметр, ему наступают на лодыжку. — Или ты тут чего-то ждешь, Тино? — мужчина чуть наклоняется и бьет зажмурившегося Валентино играючи по щеке. — Мня? Соскучълся? Валентино старается выдавить имитацию улыбки, но намек на нее стирают подобающем шлюхе ударом. — Тино, я тебдал нрмальную рботу. Ты дмаешь, я не замчал, как ты мне зад вылизывал два мсяца? Так какого хуя ты тут забыл? Мужчина прикрывает глаза и переживает какой-то внутренний переворот органов, Валентино успевает на что-то понадеяться, но он не может точно различить выражение лица в темноте. — Тбя кто-то подослал? Мне прверить, не прчешь ли ты пист…пистолет? — Руки опускаются на грудь и грубыми похлопывающе-облапывающими движениями следуют вниз. — Или ты все еще шлюшка, Тино? Мечтаешь, чтобы тебя выебли? Вал открывает рот и вбирает воздух для того, чтобы наконец разразиться отказами и обелениями собственной глупой попытки в контроль, но что он скажет? Что он дебил? Все и так в курсе. Нахуя он здесь? Очевидно же, чтобы убить. Тот устанет и уснет, а может просто забудется во время процесса и не услышит возни перезарядки. Очевидно же, Валентино может подсыпать что-то ненароком в стакан или спрятать электронный сюрприз в джакузи. Опьяненная богатствами и пылью голова может разболтать секреты, а Вал может их передать, куда ему захочется. Потому что ненавидит сидеть без дела на ресепшене или на полу этажа; потому что нужно знать абсолютно каждый чих; потому что особенно нравится дрочить, пока кого-то насилуют; потому что приятно просто посмотреть на проезжающие машины и на горящие билборды; потому что это малый риск, который заставляет чувствовать себя немного живее; потому что можно выползать к уставшему Энтони и разнеживать его на еще один раунд с ним самим. Кто ему поверит? Вал кокетливо ухмыляется и ведет плечом. — Может и соскучился, — лепечет как-то невпопад и дергает ногой, пытаясь выпутать ее из-под давления. Может, стоило поднажать. Сбрасывать пьяные тела было довольно легко, даже если в них просыпалась какая-то зверская сила от поддетых нервных окончаний. Манипулировать угашенными телами было еще легче. Он бы мог откинуть его, ударить спиной о прутья, а потом схватить за ноги и перекинуть на ту же машину, где разбились его очки. Он мог бы впиться в его волосы и пару раз — больше — приложить затылком о стену, пока глаза не закатятся в больном экстазе. Он мог бы доползти до комнаты и жестом заставить Энтони найти спрятанный где-то там пистолет, выбить пулей глаз или зубы вместе с мозгами. Он же правда у него есть. Он позволяет себя раздеть и что-то еще. Ну так как-то привычнее. Валентино выкидывают с балкона на пол номера. Отчухавшийся Энтони не уверен, в какую сторону ему податься. Получается только замереть на месте. — Пшли вон! Оба! — Сейчас-сейчас, — Валентино находит под кроватью чей-то огромный платок и трясущимися руками завязывает его вокруг себя на подобие чего-то, что может скрыть его. — Счас же! — его пинает в спину и Валентино только резко выдыхает, не двигаясь. — Извините, — Энтони отмирает; появляется между ними и хватает Валентино под руки. Жест скорее для вида, дистрофик не поднимет человека на пол головы выше себя. Вал опирается на него тоже для вида и для мимолетной проверки координации. Он поправляет руками волосы, когда Энтони молниеносно пропадает, чтобы забрать чужую одежду с балкона. Нагоняет он Валентино уже на выходе из номера. — Вал! Вал! Он останавливается только, чтобы забрать свои сапоги и… Да нахуй ему разорванные тряпки; если эта шавка посмеет открыть свой рот еще хоть раз… Но Энтони молчит. Не многозначительно, никак, он и не смотрит, у него на лице даже ничего не воспаляется. Пресность агар-агара и какая-то безветренная потерянность. Валентино вдруг хочется, чтобы он в своей упертой глупости чего-нибудь ляпнул. Темные глаза пересекаются, и Валентино бесит, насколько там не прослеживается принципиальная ожесточенность. Там только побитость какая-то и пустота. Он не ненавидит Валентино, потому Валентино не ненавидит его? — Тебе пиздец, — хрипло пытается угрожать он, абсурдно тыкая пальцем в Энтони. Потому что это его вина. Он был недостаточно хорош и недостаточно наблюдателен. Он не остановил, не отвлек на себя внимание, не сделал ничего. Какие жесты вообще нужны, чтобы заставить кого-то искать сраные огнестрельные?! Было бы только хуже… Палец задерживается дольше предположительного, превращается в кулак, сжимающий в себе тонкую ткань, потом Валентино надрывисто вздыхает и отпускает, прижимается бегло губами к чужому лбу и разворачивается к лифтам, оставляя Энтони одного в длинном белом коридоре. Вокс снова затягивается и выдыхает дым Валу почти в губы и в нос. — Почему ты мне помог? — Когда? А-а, блять… Да потому что ты б меня за соучастие сдал. — Какое соучастие? — Ну типа… Обычное? Валентино пялится на него в тупом непонимании. — Ну я приперся, смотрел на трупак… И ты просто мне звонил и всякое такое, да хуй бля тебя знает, короче. — О-о… — шестеренка покачивается… Вперед-назад, вперед-назад, уподобляется формированию суждения. — Я об это даже не думал, — признается наконец Вал. — Я думал, ты меня там тоже убьешь. — Я? Убивать кого-то? Я похож на долбоеба? Вал смеется и пожимает плечами. Вокс тянется к его лицу, снимает очки и осторожно, почти деликатно, кладет их на тумбу. Все равно в потемках не на что глядеть. Пятно, похожее на человека, таращится несколько секунд, пока не ложится теплом на губы. Она почти всегда была в очках при нем. А когда снимала, то забавно щурилась, пыталась высмотреть маленький силуэт в темноте. Валентино щурился теперь также по утрам, нелепо стараясь разглядеть себя в зеркале. Вокс больше не щурился. Он устало растирал глаза и моргал в пустоту. Он жаловался на боли и на сухость. Ему больше не нужны были очки, но деньги у него не водятся в таких количествах… Она испугалась. Ей становилось все хуже и хуже. Ночные, дневные; какие-то дешевые таблетки тоже не могли помочь, как ни старайся. Он услышал крик и не мог понять, был ли он во сне или наяву. Глухой удар о пол, нытье, кряхтенье; солнце хреначит яркой вспышкой из окна. Она испугалась, потому что уставший нерв решил уйти на покой. Прежде всего свет… Ослепит их. Когда за слепотой не последовало ни удара, ни жара… Она испугалась. Восьмилетний Валентино мог догадаться, что мать под чем-то, Валентино постарше знал точно. Сложил в голове наконец бутылки и красный прожженый нос. Иногда он умел складывать события и получать вывод. Она схватилась за одежду, порвала первые слои, прорезала нижние, добралась до кожи и до мышц, ударила в горло, засунула пальцы в глаза. Кроваво и страшно. Наверное, она видела красных и фиолетовых кошек. Наверное, и Тинито отливался перед ней каким-нибудь сиреневым пятном. Тинито гладили по голове и рассказывали сказки про Шлевеш… Про цветных котов и катастрофы, созданные человеческой глупостью, разобщенностью. Люди состоят из атомов. Из-за атомов работает свет на кухне, кипит вода в кастрюле для чая с маленьким кусочком лимона, считаются мамины деньги в небольшой железной коробке между кварталами. Пока Тинито хороший, пока он не кричит, не бросается на соседских детей, не плачет, когда остается один, и не задает глупых вопросов — все работает. Пока мама уходит, когда ей нужно, улыбается незнакомцам и прячет между складками одежды пакетики — все работает. Все довольны и устойчивы. Лимоны были желтыми лишь намеком. Все фрукты и овощи могли лишь отливать цветами. Одежда строго в оттенках черного, либо любых вариантов человеческой кожи, только меланинового содержания, а не внутренних труб и не жидкостей. Лишь крови позволялось быть красной, а небу — Шлевеш — Небесному Единству — Шлев — Еш — каким оно захочет. Цветные кошки бежали по полям, через горы, большие дальние горы; долины прорастаний… Они бежали так быстро, что люди могли видеть лишь пятна. Красные, синие, желтые, зеленые… Пятна кричали и визжали так пронзающе громко, что молодые матери думали, что это плачут их младенцы, и в защищающем жесте неслись к ним, прижимали к груди. Воротник впивается в горло и хочется прокашляться. Тинито смотрит на лужу крови и не знает, что делать. Валентино смотрит на лужу крови и не знает, что делать. Энтони раздробили лицо настолько, что его можно узнать только по привычному костюму и темным кускам волос где-то в красном месиве.