Часть ядерного взрыва

Я открываю свою грудную клетку

Вставляю туда сердце и включается душа

И работают все чувства, сострадание в том числе

Валентино топчется на входе в комнату, краем глаза замечает свое размытое хлебало в зеркале, тут же отворачивается. Ветер свистит в открытое окно и чешет ему холодом открытую шею и запястья. Оно и хорошо. Тело горит и не слушается, холодный пот впитывается в реглан. Он насилует глаза ярким светом телефона, перекатывая под пальцем одни и те же контакты… Два имени стоят рядом, а он не может решить, на какое жать. Вроде, одной шлюхой больше, одной меньше… Неизвестность зудит за ушами. Чего ему ожидать в обоих вариантах. Его либо придушат, либо оторвут ноги, либо разрежут и обнаружат, что одной почки и так нет, а половина легкого давно заменена, значит можно разбирать его окончательно. А может он поймет… Может, Валентино пожалеют… Может, ему даже помогут… Он хорошо работает, он все приносит, он все продает, у него хорошие девочки, у него хороший, блять, был Энтони. Он втапливает палец в телефон. Гудок, гудок, гудок. — Валентино? — Слушай, пожалуйста, послушай. Не звони в полицию. — Чего? — Я расскажу им, что ты добавляешь в еду прихожан. — Да что ты несешь? — Вокс, пожалуйста. — Ты тоже не звони в полицию, алле. — Я не буду, если ты не будешь. — Я не собирался! — Я тоже! — …Ты под чем? — Не уверен… — Ага… — Дело не в этом. — В чем? Валентино вздыхает и находит стену, чтобы сползти по ней на пол. — Ты можешь приехать? — Я не буду тебя трахать. — Не надо… — А что тебе надо? — У меня проблема. Очень, очень большая. — Насколько? — Типа пиздец, метра два. — Ты сам? — Пониже. — Я не буду тебя трахать, я сказал. — Не туда пониже, долбоеб. — Я не хочу никуда ехать. — Мне очень надо… Можешь забирать бесплатно ближайший месяц. Вокс молчит. — Хрен с тобой, куда? Вокс явно сдерживается, чтобы не ударить то ли себя, то ли Валентино. Минуту назад он неуверенно почесал кулаком входную хлипкую дверь комнаты. Валентино высунул нос, смерил его взглядом и затащил внутрь за воротник. — И что у тебя произошло? — Вокс пытался всмотреться в силуэт в темной комнате, непривыкшие глаза чуть заслезились. Валентино не решился включать верхний свет и обошелся фонариком на телефоне. Вокс громко выругивается и почти выбивает у Вала телефон из рук, приправляя охрипшим шепотом что-то про камеру. — Я не снимал! — Ты… — Вокс стучит себя пальцем по лбу, пытаясь донести этой пантомимой лишь одно слово: — Идиот! Растирает виски и бьет себя ладонями по бедрам, стараетсяя произвести впечатление какой-то мозговой мыслительный трюк. — Ты это сделал? Валентино вертит башкой. — Ты видел, как это сделали? То же. Типа не виноват, типа святой, типа просто случайно оказался не в том месте, не в то время. Родился не там и не так. Слишком поздно, чтобы пасть жертвой трагедии, чтобы повлиять на исход хоть каких-либо событий прошлого или будущего. Слишком рано, чтобы застать цветные футболки со смешными картинками и голые коленки. Энтони — не рядовой испуганный мальчик, найденный на картонке между вплотную поставленными кирпичными стенами. Энтони — элитная сучка, таким бы не прятаться в клоповниках, а мять шелковые простыни и задыхаться в одной из десяти подушек на круглой кровати. Какая красивая легенда. Он отыгрывал один и тот же сюжет минимум пятнадцать раз в неделю. Его затаскивали силой, иногда он заходил якобы случайно, иногда кто-то забирался через окно к плачущей красавице, это неважно, в комнате оказывались люди (число не уточняется, Энтони не считается). В комнате стоят двое и лежит еще один уже почти без головы. Его опрокидывали, нежно потирали плечи, ударяли по щеке, вытирали химическое наполнение, придающее глазам несчастный вид, сжимали член, гладили по волосам, оттягивали со всей силы назад. Его поднимают, пачкают одежду и пол, его кладут на старое большое полотенце. Даже постиранное оно отдает серым оттенком, а в углу подушечкой пальца можно в темноте прощупать прожженную от сигареты дырку. Дырки… Вокс морщится и плотнее завязывать пояс на кожаном пальто. То, что когда-то якобы было Энтони, выкидывают в окно. Закутанное в пропитанные кровью полотенца тяжелое тело еле поддается силе четырех рук. То, что когда-то якобы было Энтони, потеряно где-то между школьной формой и интересными книжками, неожиданными обстрелами и смертями, о которых нельзя говорить, первым пистолетом и вставленным патроном, первым оглушением, первым трупом, первым побегом, вторым, седьмым… бокалами и светодиодами, чем-то похожим на любовь и… Его везут в багажнике, ему не привыкать, только теперь пикать не запрещают, теперь как-то просто не хочется. Энтони больно ударяется спиной о крышу на кочке, но он ничего не чувствует. Машина разгоняется, далекие блеклые голоса похоже ругаются, Энтони не обращает внимания, крики уже давно звучали для него как из-под толщи воды. Но он больше ничего не чувствует, осязание пропало как данность, все кажется каким-то тусклым и периферийным. Бесконечный белый шум на корке сознания. Голоса затихают и вспыхивают вновь, сначала все те же, потом он слышит родных, друзей, совершенно тех, кого бы и знать не хотел. Реальность все чаще отдает вспышками фотографий, чем фильмом жизни. Энтони… — О блять… О блять! О блять! Валентино тянет ладони к пространству между двух кресел. Их пробивает штормовая дрожь аж до локтя, пальцы ходят ходуном. Вокс моргает несколько раз и быстро глядит дважды в его сторону. — Что?! Что ты орешь?! — Кажется, я паникую, — комментирует Вал, возвращая свои руки себе. — Да ну нахуй! Мы везем трупак и ты паникуешь! Я в ахуе! Валентино упирается ладонью в бардачок, другой хватается сначала за грудь, потом тянется к кнопке открывания окна и высовывает голову, как только стекло опускается достаточно низко. В лицо ударяет ветер, он треплет волосы и холодит слюну на губе. Вал пытается сделать вдох, но не чувствует, как воздух проникает в легкие. — Я не могу дышать… — Можешь. — Не могу! — Блять, ты дышишь! Заткнись! И залезь обратно! И окно закрой. Валентино ломает брови, но послушно делает все сказанное, ерзая на кожаной сидушке. Ноги вдруг кажутся неправильными, руки тоже, тощий торс не вмещается, в ушах слишком громко, а стенды с рекламой светят слишком ярко. Он впивается взглядом в пол и в обувь, он не понимает, что происходит. Ничего не расплывается, но он все равно не может осознать, что именно он видит. — Я щас, кажется, блевану… — Тогда открой! Открой окно обратно! Не смей! Вал! Ты слышишь меня, не смей! Только не в машине! Эта мразь сломается от таких частых игр в открывашки. Валентино снова высовывается. Машина гудит и ходит ходуном, что-то выдает ее дешевое состояние, как бы владелец ни пытался навыпендривать себя в собственных глазах, показаться лучше, чем есть, интереснее, круче, дороже. Они останавливаются у поля и долго смотрят в пустоту, земля давным-давно проелась и засохла. Вокс пытается поправить волосы, пытается успокоить себя движением, выдыхает, но не может разомкнуть напряженные руки на руле. Они тащат труп километра три. Кровь вся вытекла в багажник, больше не осталось. Дорога пропадает из виду, когда они находят часть, где поле идет в духе некой канавы вниз. Туда летит Энтони, туда летят два литра бензина и две спички. У него тоже было две жизни, одну он прожил, вторую… Вторую — тоже. Дохуя хочет. Валентино весь путь немым образом изнылся. Сжимал губы, кряхтел, постанывал, ломал брови, жмурился, тряс руками. Но молчал. Может, потому что Вокс не спрашивал, может, потому что сам не хотел ничего объяснять, просто и сам пытался совладать с происходящим. Вокс смотрит на поднимающийся кусок пламя, подносит к нему сигарету, предлагает ее Валу, себе берет новую. Валентино смотрит на него разбитым щенком, нежно как-то, мило, принимает сигарету как кусок хлеба после недели голода. — Ты как в первый раз, честное слово… — наконец комментирует его поведение Вокс. — Не в первый в том и дело, — Валентино переступает с ноги на ногу. Они затекли и устали от каблуков, но он начал чувствовать это только сейчас. Холодный ветер пролетает куда-то сквозь и напрочь них. Валентино чувствует его присутствие кончиками пальцев и носа. — А ты как будто привыкший… — Да не особо… За что его могли? — Блять… Хрен его знает. Хрен его и знает. Конкретный. Валентиновский. В курсе в целом, как и за что. Не расскажет деталей, может, даже не додумается до них, но в общем картину бы обрисовал, просто не хочется. Ни Воксу, ни вообще кому-либо, может, только если…