Here, There and Everywhere

      Комната на Фортлин-роуд, их святилище, их ковчег в море скучного Ливерпуля, пахла старым деревом, пылью на пластинках и сладковатым дыханием грядущей юности. Снаружи мерцали редкие фонари, а внутри царил мягкий сумрак, нарушаемый только тусклым светом настольной лампы, отбрасывавшим тени на облупленные обои. Воздух был густ от обещаний, которые только что принес мистер Эпстайн: запись, пластинка, маячившая на горизонте, как далекая, но отчетливая мелодия. Ничего конкретного, ничего быстрого, но и этого хватило, чтобы зарядить пространство между парнями электричеством предвкушения.       Пол полулежал на кровати, разметавшись с грацией юного кота. Его ноги в узких джинсах беспечно покоились на коленях Джона, который сидел на краю, согнувшись. Пол говорил, говорил без умолку – о песнях, о микрофонах, о том, как будут звучать, – и его жесты были широкими, летящими, едва не опрокидывая бутылку с пивом, зажатую в пальцах.       Сначала Джон слушал, кивал, поддакивал сквозь легкий хмель. Но постепенно звук стал отдаляться, как уходящая волна, и внимание его начало медленно перетекать, как густой мед, из ушей в глаза. Здесь, в этой комнате, он мог позволить себе быть уязвимым – в том числе и в очках, которые сейчас лежали, чуть сдвинутые, на переносице. Алкоголь приглушал острые углы мира, делая его теплым и немного размытым, и в этом мягком фокусе существовал только Пол. Джон наблюдал, как свет лампы играет в его темных волосах, ложится на длинные ресницы, скользит по линии скулы и замирает в уголках губ, растянутых в улыбке. Каждое движение друга было знакомой, родной симфонией, которую он знал наизусть, но слушал каждый раз, затаив дыхание. — Джон? — Голос прозвучал резко, вырвав его из сладкого ступора. Мелодия обернулась четким, ясным вопросом. Джон моргнул, встречая взгляд Пола. — Джон, ты меня слушаешь? — Что? — Он моргнул снова, ощущая, как мысль, только что плававшая где-то в районе губ Пола и их изгиба, бесславно оборвалась. — Да... Да, конечно. — Конечно? Ты совсем идиот? — Лицо Пола стало серьезным, почти строгим, и у Джона на мгновение похолодело внутри. Но вот уголки тех самых губ дрогнули, и весь этот строгий фасад рассыпался в беззаботном, звонком смехе. Джон выдохнул, и напряжение ушло, сменившись легким раздражением. — Господи, ты бы видел своё лицо! Ты меня совсем не слушаешь, да? — Слушаю, — буркнул он, отводя взгляд к темному окну. Чтобы скрыть смущение, он сделал долгий глоток из бутылки, ощущая горьковатую прохладу.       Пол склонил голову набок, и его взгляд, слегка затуманенный хмелем, стал пристальным и изучающим. Джон знал каждую его улыбку, каждую морщинку у глаз, и сейчас читал в этом взгляде тихое, пьяное любопытство. — Джон? — Тот позвал снова, перебирая пальцами по стеклу бутылки. Движения были гибкими, точными – руками музыканта. — Что? — Джон снова позволил себе погрузиться в наблюдение. Как бы они ощущались, эти пальцы, если бы... — О чём ты сейчас думаешь? — Вопрос, острый и точный, как игла, пронзил его созерцание. Джон почувствовал, как тепло разливается по щекам. Он пожал плечами, нахмурившись, стараясь выглядеть безразличным. — О том же, о чём и ты. — Он потупил взгляд, и ложь легла на язык горьким послевкусием, хуже, чем дешевое пиво. Он ненавидел врать, особенно ему. — Правда? — Пол вскинул брови, и его длинные ресницы отбросили веер теней на скулы. Джон молча кивнул, делая еще один глоток. — О, тогда я кое-что скажу, и ты обязательно поймёшь. — Валяй, — просквозил Джон, готовясь услышать очередной взрыв энтузиазма по поводу их будущего. Но будущее сейчас было здесь, в этой комнате, в полуметре между ними. — Я хочу взять тебя за руку.       Слова прозвучали быстро, почти невнятно, но в них не было ни шутки, ни пьяной бравады. Только тихая, хрупкая уверенность. Джон, уже поднесший бутылку ко рту, дернулся. Пиво потекло не в то горло, вызывая резкий, спазматический кашель. Он отстранился, давясь и хрипя, а когда наконец смог поднять голову, его взгляд утонул в серьезных, ждущих глазах Пола. — Чего... чего ты хочешь? — просипел он, вытирая тыльной стороной ладони мокрые губы. — Ты же сказал, что думаешь о том же, — произнес Пол, и в его голосе прозвучала легкая, почти детская обида. — Я хочу взять тебя за руку.       Джон замер. Весь шум мира – гул машин за окном, биение собственного сердца – стих, уступив место оглушительной тишине. Он ощутил, как ладони стали влажными, и нервно вытер их о колени. Это было нереально. Сон наяву. Прекрасный и пугающий. — Ты... — голос сломался. — Ты позволишь мне... подержать тебя за руку?       Пол смотрел на него секунду, две, а потом на его лице расцвела улыбка – лукавая, теплая, бездонная. Он быстро подтянулся, усевшись лицом к лицу с Джоном, так близко, что тот почувствовал тепло его дыхания и уловил запах пива и чего-то своего, родного – кожи, одеколона, молодости. — Это ты мне позволишь это сделать, — поправил он тихо, и его взгляд скользнул к рукам Джона, лежавшим беспомощно на коленях.       И тогда Джон, не думая, движимый лишь внезапным, всепоглощающим порывом, протянул руку. Движение было резким, неловким, почти подростковым. Их пальцы столкнулись, спутались – и наконец сомкнулись. Сначала это было просто прикосновение, а потом Пол выдохнул, как будто сбросил груз, и аккуратно, бережно сплел их пальцы в единое целое. Это не было похоже на дружеское похлопывание по плечу. Это был новый, незнакомый язык, который они только начали изучать. Ладонь Пола оказалась теплой, живой, идеально подходящей по размеру, и от этого простого соединения по телу Джона пробежала волна такого острого, почти болезненного счастья, что у него перехватило дыхание. — Пол? — вырвалось у него шёпотом, и он, утратив всю свою напускную твердость, прильнул лбом к его плечу, крепче сжимая руку в своей. «Ни за что. Ни за что не отпущу». — Что? — ответил Пол так же тихо, словно боялся спугнуть хрупкое равновесие момента, стараясь впечатать в память каждое ощущение: шероховатость кожи Джона, биение пульса на запястье, тяжесть совместного дыхания. — Я больше не могу это скрывать, — прошептал Джон в ткань его рубашки, и его голос дрогнул от нахлынувшего чувства, такого сильного, что оно сметало все барьеры. — Это... Это слишком сильно. — Что?       Джон оторвался, его лицо было раскрасневшимся, глаза за очками блестели неприкрытой искренностью. Они снова оказались близко, так близко, что мир сузился до точки пересечения их взглядов. — Каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе... — он начал, запинаясь, ищуще глядя в ореховые глаза перед собой, — ...я чувствую себя по-настоящему счастливым. Ты – мой дом, Макка.       В ответ пальцы Пола сжали его ладонь крепче, почти судорожно. Вторая рука Пола медленно, неуверенно поднялась и коснулась щеки Джона, кончиками пальцев проводя по скуле. Прикосновение было невесомым, исследующим, полным такого изумленного благоговения, что у Джона перехватило дыхание. — Я тоже, — выдохнул Пол, и его улыбка в этот момент была самой простой и самой настоящей – без лукавства, без маски, какой-то по-детски чистой и беззащитной. — В тебе есть всё, Джон. Вся музыка. Весь свет. — И моя любовь, — пробормотал Джон, снова пряча лицо в сгибе его шеи, вдыхая его запах, превращая слова в неразборчивый, счастливый лепет. Его рука безвольно легла на спину Пола, ощущая под тонкой тканью тепло и жизнь. — Что? — Пол тихо рассмеялся, не поняв, и его пальцы медленно водили по спине Джона, успокаивающе, утверждающе.       Джон оторвался, его лицо все еще пылало, но в глазах стояло уже не смущение, а тихое, глубокое удивление перед открывшейся истиной. Маккартни смотрел на него вопросительно, не отпуская его руку, как будто боясь, что связь может оборваться. — Ничего, Макка, — сказал Джон наконец, и в его голосе прозвучала новая, непривычная нежность. Он посмотрел на их сплетенные пальцы – два отдельных мира, нашедших наконец друг друга в полутьме комнаты на Фортлин-роуд, на пороге всей их грохочущей славы. И тихо хмыкнул, уголок его губ дрогнул в улыбке. — Просто... в тебе тоже есть всё. Абсолютно всё.