Here, There and Everywhere

      Тусклое, раннее солнце впилось в сомкнутые веки сквозь щель в шторах. Джон поморщился, с трудом разлепил ресницы. Рука, будто чужая, поползла по тумбочке, нащупала холодную оправу очков. Нацепив их не с первого раза, он уставился на циферблат – без двадцати четыре. Четвертый час ночи, чертов четвертый час.       Сдавленный стон вырвался из груди, и он ткнулся лицом в подушку, уже не думая о смятых линзах. Это вошло в привычку, в жуткий, изматывающий ритуал: прерывистая дрема, поверхностная, как плёнка на воде, не больше пяти часов за ночь. В сумме.       Он был бесконечно, до костей усталым. Казалось, рассудок потихоньку сыпется, как песок сквозь пальцы. Вязкая, бессмысленная рутина дня и эта проклятая, едва уловимая тень сна ночью – всё это сжимало виски тугой, неумолимой повязкой. Сильнее, чем когда-либо. Сколько это длилось? Три недели. Целых три недели бесконечного, бодрствующего кошмара.       Рядом не было Синтии, уехавшей к родне на юг, разумно прихватив с собой и маленького Джулиана. Джон бы и сам не доверил себе ребёнка в таком состоянии, да и семья её души не чаяла в мальчишке.       Но отсутствие жены и сына не тревожило Джона. Даже облегчало. В этом выжженном состоянии он вряд ли смог бы поддерживать видимость семейного покоя в этих стенах. Хотя когда он в последний раз вообще был на это способен?       Всё, разумеется, было в Поле. Пол, Пол, вечный Пол. Джон ликует – Пол уделил ему время. Джон в ярости – Пол отдал кусок себя кому-то ещё. Джон, каков он сейчас – Пола нет рядом.       И его действительно не было. Он укатил в Альпы с этой рыжей стервой, Джейн, на целых две недели! Прошла лишь одна и три дня следующей. Почему же Джон мучился уже три недели? А потому, что за неделю до отъезда они повздорили. Ну, как сказать, «повздорили». Чуть не разнесли друг друга и студию вдребезги. Метафорически, разумеется.       За неделю до того Пол принёс набросок песни, показал, спросил, что добавить. Как всегда. Но Джон, пробежавшись глазами по строчкам, уловил в них живое, трепетное посвящение. Не вымышленный образ, не печальную аллегорию. В каждом слове, в каждой ноте, что Пол уже набросал на пианино, дышало, пульсировало что-то настоящее, личное. Тогда Джон, нахмурившись, с показным безразличием швырнул листок на рояль и бросил сквозь зубы: «О ком это?». Пол заерзал, замялся, но потом прощебетал своим ангельским, фальшиво-невинным голоском: «О Джейн, конечно. Ну как? Я подумал, ей понравится».       Этот голос в памяти сейчас прозвучал карикатурно-высоко, приторно-слащаво. Джон поморщился и перевернулся на спину, уставившись в потолок. Он терпеть не мог Джейн. За её капризную натуру, за эти дурацкие рыжие волосы, вечно маячащие за спиной Пола. На каком бы мероприятии они ни появлялись – она тут как тут. И тогда Пол менялся: становился отстранённым, чопорным. Исчезали их переглядывания, их особенные, только им понятные шутки, эти порывы уединиться в сторонке и покатиться со смеху над происходящим. Пол глупо выпрямлялся, вскидывал подбородок, изображая из себя серьёзного, взрослого дядю в свои двадцать шесть. Фальшь эту чувствовал, кажется, только Джон.       И когда он понял, что эта слащавая баллада – для той самой рыжей, его просто захлестнула волна едкого, удушливого яда. Он наотрез забраковал текст. И Пол, почему-то, на этот раз расстроился просто необычайно. Целую неделю он донимал, приставал, клянчил. С каждым днём – всё злее и настойчивее. В конце концов оба взорвались. Джон прошипел, что ни ему, ни Джорджу, ни Ринго, да вообще никому не нужен этот дешёвый любовный опус рыжей подружке Пола. Тот аж побледнел от возмущения, тыча пальцем в прошлое, припоминая «If I Fell». Джон вскипел окончательно – это было совершенно, абсолютно не одно и то же! И он всегда знал, что Пол это понимает, что ему это льстит. А тот сделал вид, что не понял. В ярости Джон вцепился в воротник Пола, а тот лишь бросил ему прямой, вызывающий взгляд. Джон замешкался. И, разумеется, отпустил. Это тоже бесило. Пол, похоже, был единственным, на кого гнев Джона никогда не излился физически.       Тогда все хором решили, что неплохо бы взять перерыв. И Пол, этот драматичный мерзавец, демонстративно – Джон был в этом уверен – смоталcя в отпуск с Джейн. Бессоннице Джона это, разумеется, лишь добавило масла в огонь.       Джон потёр переносицу под очками и снова потянулся к тумбочке. Нащупал пачку сигарет, зажигалку. Вытащив одну, обнаружил, что она – последняя. Уже привычное утреннее открытие последних дней. Чёртов Уолтер Рэли, считал ли этот остолоп своё достижение таким уж героическим?       Джон закурил, запрокинув голову, и закрыл глаза. Комната заметно посветлела. Может, встать? Намешать себе чего-нибудь покрепче? Нет, нет и ещё раз нет. Он уже заранее знал – станет только хуже. Гул в голове, чей источник носил имя Пол, не заглушить ничем. Джон знал это куда дольше трёх недель. Дольше даже, чем три года.       Может, позвонить?       Мысль, конечно, приходила и раньше. Но он знал, что скажет Пол. Изобразит удивлённый, слегка насмешливый тон, спросит, не дурачится ли Джон. Потом пожелает хорошего дня и положит трубку – потому что рядом, разумеется, будет Джейн. В её присутствии он всегда говорил с Джоном иначе.       Но Джон, безусловно, не шутил. Всё это уже давно перестало быть поводом для шуток – стало слишком серьёзным, слишком болезненным. Стало вредить на физическом уровне. Джон знал точно: он отдал бы всё, абсолютно всё, за глоток спокойствия. За одно-единственное мгновение той лёгкой беззаботности, что посещала его только рядом с Полом.       Джон проследил, как сизый дым кольцами пополз к потолку. Синтии не нравилось, когда он курил в постели с утра, но она давно перестала делать замечания. Джон так и не понял, почему не может сосредоточиться на ней. Почему эта зависимость – от Пола. С ним было невыносимо сложно. Пол был критичным, привередливым, требовал безраздельного внимания. И получал его – от Джона. Джон ненавидел себя за эту готовность прыгать, как цирковая собачка, по первому капризу Пола, но ничего не мог поделать. Он, кажется, знал это с самого начала, просто не решался признаться. Не нужна ему тихая, покорная Синтия, не нужна больше ни одна. Все девушки стелились перед ним, боялись перечить, мечтали быть «хорошими мамочками». А Пол... Пол каждый раз ломал его и собирал заново. И каждый раз это встряхивало так, будто сквозь тело пропускали ток – и Джон, даже бессильно лавируя на самом дне, вспоминал, зачем он, собственно, дышит.       И сейчас, наверное, он снова пополз бы на поводу у этой немой просьбы, у этого молчаливого вызова. Он докурил, вдавил окурок в переполненную пепельницу. Взглянул на часы. Без десяти шесть. Джон сбросил одеяло, и его босые ноги коснулись холодного дерева пола. Он подождёт ещё час. Всего один час, чтобы не выглядеть полным идиотом, который названивает с рассвета, потому что не в силах выкинуть кого-то из головы.       Ещё час. А потом он всё-таки наберёт номер.