Here, There and Everywhere

      К четвёртому часу ночи клуб в Гамбурге уже задыхался. Пьяные, разомлевшие немцы и редкие англичане-моряки горланили песни, вплетаясь в танец с девушками – среди них уже не разобрать, где жена, а где та, что за деньги. Джон едва не рухнул со сцены, когда на смену им, после восьми часов непрерывной игры и надрыва, пришёл другой коллектив. Джордж со Стюартом сбежали на улицу – дым глотать. Пит по привычке лез с дурацкими разговорами, но Джон отпихнул его коротко, матом, и тот, надувшись, уполз в их общую каморку досыпать. — Вот липнет же, как дерьмо... Тебе не кажется, Пол, что...       Джон повернул голову, кружащуюся от усталости, выпитого и прелюдина, туда, где, по всем расчётам, должен был быть Пол. Но Пола там не было. Джон мотнул головой, пока не ткнулся носом в нос друга. Тот рассмеялся, чуть качнувшись. — Что, потерял? Не бойся, Джонни, я пока не умер.       Он протянул руку и сжал ладонь Джона. Тот не понял – то ли его отрезвило это касание, то ли, наоборот, опьянило ещё сильнее. Здесь, в Гамбурге, они стали друг другу ещё нужнее воздуха. — Куда ты делся?       Джон моргнул, и Пол снова расплылся в широкой улыбке, потянув его из-за кулис в самое нутро клуба, где люди жались друг к другу, как сельди в бочке. — Задержался. Попросил сменивших нас ребят сыграть «Ready Teddy».       Он оглянулся, таща Джона сквозь потных, пьяных мужчин и их дешёвых спутниц – к единственному свободному пятачку на танцполе. У Джона перехватило дыхание: он понял, что ради танца с Полом придётся вытрясти из себя последние капли сил. И постараться не упасть замертво. — Танцевать, что ли? — выдохнул Джон, щурясь на Пола.       Зрение и так было ни к чёрту, а от усталости и всего, что они приняли, мир вокруг совсем поплыл. Ещё и тошнило невыносимо. Но Пол счастливо закивал, сжав его вторую руку, – и Джону вдруг стало легче. — И как тебе сил хватает, Макка? — Потому что я люблю, Джонни!       Пол рассмеялся, когда музыка наконец сменилась знакомыми аккордами и ещё не сорванным голосом солиста. И Джона вдруг тоже накрыло – они, точно наэлектризованные, расхохотались и понеслись в пляс. Не твист, не чёткие па – просто пьяные, бесшабашные движения, подхваченные рок-н-роллом и опьянением обоих видов. — Любишь? — выкрикнул Джон сквозь смех, глядя, как на бойком, захлёбывающемся припеве Пол трясёт головой и подпевает своим сорванным голосом. — Люблю! — Пол сиял так счастливо, обнимая Джона, что тот на секунду засомневался: не подбросили ли охранники Полу лишнюю горсть таблеток? Прелюдин давали всем выступающим – иначе восьмичасовые марафоны просто убили бы. Наркотик глушил не только усталость, но и голод, позволяя играть без остановки, не чувствуя, как тело с каждым днём трещит по швам. — Люблю танцевать! — продолжал Пол. — Особенно с тобой. А знаешь почему, Джонни?       Джон чуть отстранился, растерянно и всё же улыбаясь. Пол почти вибрировал от энергии. Точно, ему точно добавили. — Почему, Макка? — Потому что я люблю – слышишь? — Пол почти выкрикнул это, прорываясь сквозь гул голосов и грохот группы, что молотила по струнам и скакала так, будто хотела пробить деревянную сцену насквозь. — Люблю тебя!       Джон выдохнул, глядя в сияющие, пьяные глаза Пола. Тот говорил совершенно искренне. Джон уже знал эту его черту: когда Пол напивался, с него спадала вся сдержанность, вся наигранная стеснительность. Оставалась только правда.       Здесь, в Гамбурге, они стали ближе, чем Джон мог вообразить. Казалось, дальше некуда – но вот же они. Словно срослись в одно существо. Спали на одном вонючем матрасе, дрожа от холода, наступающей после отхода эффектов прелюдина ломки и усталости; прижимались друг к другу, утыкались носами, пытались слиться, чтобы почувствовать себя в безопасности. Джон помнил, как нос Пола зарывался ему в шею, в плечо, в щёку. А однажды они промахнулись – случайно или нарочно, так и не поняли, скорее оба варианта сразу – и соприкоснулись губами. Замерли. Это было так нежно. А нежности, ласки, любви им здесь, в этой дыре, не хватало до умопомрачения. И они попробовали снова. И снова. И это стало их тайным ритуалом – в тени жалких кулис, на холодных ночных улицах Гамбурга, когда хотелось плакать от усталости и тоски по дому. Дом они находили друг в друге. В губах, в касаниях. И это – они не могли отрицать – было любовью. Не важно, какой её назовут потом. Не важно, как страшно станет думать об этом, когда они проспятся и протрезвеют по возвращении домой. Сейчас это было правдой. — И я, — выдохнул Джон.       Он не кричал, как Пол. Шептал взволнованно, не веря, что говорит это здесь, ему, среди целой кучи чужих людей. Но всем было плевать. Каждый был занят собой. И в этом, наверное, главная причина, почему Джон любил Гамбург – несмотря на всю его грязь. Казалось, он полюбил бы любую помойную яму, если бы свалился туда с Полом. — И я тебя люблю, Поли. И я так счастлив просто стоять тут и танцевать с тобой.       Пол рассмеялся и закружился снова. Джон не отрывал от него взгляда – от его раскрепощённого, живого тела, от очаровательной улыбки. Если бы Пол вдруг разлюбил целоваться или даже держаться за руки – Джону хватило бы и танца. Больше, кажется, ничего и не надо.       Чьё-то касание скользнуло по плечу. Джон обернулся – худое лицо, тёмные очки. Стюарт. И как он ухитрился найти их не снова обжимающимися в какой-нибудь подворотне, а здесь, в самой гуще зала? Джон почувствовал, как его притянули ближе – Пол тоже заметил Стю и внезапно нахмурился, поджав губы, точно ребёнок, у которого хотят отнять любимую игрушку. Джон взглянул на его насупленное лицо и не сдержал улыбки: Пол ревновал его к Стю, с которым Джон сблизился в колледже. А когда Джон притащил Сатклиффа, к тому же почти не умеющего играть, в группу, Пол и вовсе взбеленился. Вечно придирался, поучал с умным видом. А однажды уже здесь, в Гамбурге, даже накинулся на Стю прямо на сцене – кажется, из-за того, что Джон попробовал спеть с ним в один микрофон. Стюарт до этого выполнял лишь роль бастста, да и так играл едва слышно, зная, что толку от него мало. Джон тогда быстро оттащил Пола. А после они снова целовались.       Джон мотнул головой, прогоняя воспоминания, от которых по коже побежали мурашки. Не глядя, он заслонил собой Стюарта от Пола, будто его и не было. Стю, как и всегда, понял – и исчез. Джон вскинул нос и наклонился к Полу, улыбаясь. — Ну чего ты, Макка? — мягко толкнул его в бок. — Никто не пытается занять твоё место. — Правда? — Пол выдохнул и невольно улыбнулся, вглядываясь в карие глаза, что были сейчас так близко. — Я никого не вижу.       «Ready Teddy» отзвучала. Парни на сцене затянули что-то на немецком, и зал взорвался ликованием, взметнув к потолку кружки с пивом. А Пол потянул Джона в тёмный угол, куда не доставал и без того жидкий свет подвала. Притянул за воротник кожаной куртки, выдохнул прямо в губы. Джон едва не задрожал, запуская пальцы во влажные волосы Пола. — Во всём мире нет ничего, — с трудом выговорил он, чувствуя, как сбивается дыхание Пола от горячего шёпота, — чего бы мне хотелось больше, чем танцевать с тобой. Только с тобой, Пол. Ладно? — Это здорово, — хрипло ответил Пол. Его пальцы скользнули с воротника на шею, замерли за ушами, и губы наконец нашли губы. А потом он зашептал, сбивчиво, прямо в поцелуй: — Но целоваться, пожалуй, мне хочется тоже.