Innocent lost

      Небеса содрогались в удушающем рёве, ведь два божества удостоились чести предстать друг пред другом в своём величии, разрушая мироздания законы. Возлагая ношу за тяжкие грехи , обременяя спины свои, найти утешение можно лишь в осквернении себе подобных.       Утопающий в энтропии лейтмотив был задан в моменте соприкосновения душа с душою на остриях их клинков, несущими желание обнажить плоть и воздать минувшим Богам «честь» за утраченный покой.       Божество, что в маске скорби, не выдержав печали одиночества без объятий принца своего, сделало первый шаг. Словно горечь на вкус была ударная волна, накрывшая Его Высочество. Словно тщательно скрываемое наследство, возбуждение прорастало из дворца воспоминаний. Река, что текла на Запад, вновь свернула в сторону Востока, затуманивая разум принца накрывшимися осколками памяти.       Танцем будет непозволительно назвать движения, не сквозившие взаимным притяжением. Принц знал: Он томится в неистовом искушении познать удар, достойный сокрушить Божество — удар, сохранивший в себе стремление сорвать маску, являющуюся ему каждую ночь, заставляющую в дребезжащим предвкушении наблюдать собственное погружение в море безумия. Сорвать с трепетным желанием заглянуть и в дарованном просветление прикоснуться к совершенству, быть обескураженным ликом Божества. Пробудиться ото сна, что подарила Небесная столица, утопающая в развратном опьянении. И в безмолвном нарастающем ужасе пред пылающей внутри ненавистью, протягивать руки к первозданному созданию. Словно животное уподобиться первобытному инстинкту.       Лёгкой поступью принц взмыл к Небесам, словно обожжённый от объятий собрата. Это было словно слизь, пробирающаяся к закромам души, оскверняя, пороча и придавая нужную ему форму. Ослепительный удар видел свою цель в Божестве с одеяниями словно первый снег — чересчур невинных для извращённой души и чересчур облегающих для жаждущего свободы действий. Окутанный в первородный свет, он видел принца своего, облачённого в отребья, но не утратившего свойственное всем богам величие.       Прорастающие из глубины Подземного мира сорняки вмиг сковали принца.       Сопротивляться, не подчиняться, отнять жизнь ценой своей жизни — принцип, горящий в глазах, полных решимости к сокрушению. Но как бы ни был горяч порыв, всё равно будешь втоптан в грязь. Чужие подошвы даже не пытались действовать осторожно. С присущим садизмом они оскверняли принца тело, оставляя следы своего влияния, трансформируя его в себе подобного. Не боясь испортить лик принца, божество раз за разом позволяло попробовать на вкус чувство утраты.       Грязь ощущалась повсеместно, особенно остро — вблизи духовного ядра.Наполненное крупицами разрушения, оно изнывало по тёмной энергии, дарующей исцеление, и несущее за собой содрогание хрупких стенок его, приводя элементы к неизбежному коллапсу.       Удар вовсе не был безболезненным, создатель его вложил всю свойственную ему ярость, наглядно демонстрируя первопричину гнева – неподчинение будет лишь с позволения божества; до тех пор можно позволять себе лишь отдаться на усмотрение создателя.       Зрелище это было достойно сложению легенд, чьи мотивы озаряют всю Поднебесную, отголосками доходя до небожителей. Видя некогда восходящего на Олимп славы принца, утопающего в грязи, и не в силах прекратить унижения, лишь смиренно принявшего уготовленную ему участь, Божество с большим энтузиазмом расковывало своё творение наносимыми ударами.       – Быть втоптанным мною лично в грязь – это твоя судьба. Раскрой своё сердце пороку, обитающему в потёмках твоей невинной души, пусти его по венам, преисполнись истинным собой и раскрой мне своё сердце. Позволь слиться воедино. Потерять невинность.       Окутанный в объятиях сапог его, принц не мог вынести голоса, некогда сопутствующего по тропе самосовершенствования. Он был словно разливающее по глотке вино, ударяющее в голову, заставляющее действовать вопреки принципам, присущим каждому, кто отважится испробовать панацею. Принц не мог вынести блуждающих по телу пальцев рук, некогда наставлявших его в боевых искусствах.       Убирая оставленную после себя грязь, божество обхватило лик, что взором утопал в возбуждении, граничащем с захватившей разум агонией.       – Заставлять меня чувствовать себя безумцем – твой трюк со времён твёрдо стоящего дома Сяньлэ, – колючей проволокой пальцы Божества ласкали падшего Небожителя под собой. Одурманивая своей нежностью, не выходящей за рамки приличий, но заставляющей думать о собственном пороке души.Ведь эти пальцы должны были удушьем на яблоке Адама доводить его до содроганий в сердце, ведь такова расплата за совершённые грехи. Им не свойственна нежность, больше напоминающая зыбкую рябь на телах возлюбленных , впервые познающих друг друга на вкус.       – Со времён моего бытия ангелом, прибывавшем в Саду Зла. Но теперь мой Бог обрел покой в объятиях Небытия. А наши отношения с подпирающим Небеса обрели начало в порочном чреве. Окрестить меня ангелом будет величайшим из грехов, ведь истинный мой замысел – потерять невинность.