Ты не когда не поймёшь

***

Из крошечной комнатушки в дальнем конце Императорского дворца раздавались пронзительные вопли младенца, эхом отдаваясь по пустым коридорам, словно предвестие надвигающейся бури. Маленький Юрий не унимался ни на минуту, его крошечные кулачки сжимались в воздухе, а личико краснело от натуги, как спелая вишня в летнем саду. Служанка, молодая женщина по имени Анна, с растрёпанными волосами и усталыми глазами, качала его на руках, пытаясь утихомирить. Она покачивалась из стороны в сторону, напевая старую колыбельную, которую слышала от своей матери в далёкой деревне: "Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…" Но слова казались пустыми, а мелодия — слишком слабой против этого неумолимого плача. Даже шутки, которые она пыталась вставлять, чтобы разрядить напряжение, не помогали: "Тише, ваше высочество, а то стены задрожат, и весь дворец проснётся!" Анна понимала, в чём дело — ребёнка нужно было кормить, и срочно. Голодный младенец не затихнет от ласковых слов; ему требовалось молоко, настоящее, материнское, нежное, как шелк императрицы, облегающий её тело на балах. Но выбора-то не было: коровье молоко, которое иногда давали детям слуг, было жирным, как масло у купца на базаре, густым и тяжёлым, способным вызвать колики. Козье — ещё того хуже, с резким привкусом, от которого даже взрослые морщились. Императрица, бедная душа, скончалась при родах всего несколько часов назад, оставив сына на произвол судьбы. Анна сжала губы, борясь с подступающими слезами — как теперь быть? Она осторожно укутала малыша потеплее в мягкий платок, сотканный из тончайшего льна, который достался ей от прежней хозяйки. Платок был тёплым, почти родным, и Юрий на миг затих, уткнувшись в него носиком, но тут же снова разрыдался. Анна выскользнула из комнаты, прижимая свёрток к груди, и поспешила по длинному, гулкому коридору. Полы из полированного паркета отражали свет тусклых ламп, висящих на стенах, украшенных гобеленами с изображениями былых побед. Сердце колотилось у неё в груди, как барабан на параде в честь императора: "Как его кормить? Ни бутылочки подходящей, ни ничего подобного — сплошной ужас!" Она не спала уже сутки, с тех пор как её разбудили крики в покоях императрицы. Сначала она беспокоилась о нём до дрожи в коленях, первые три часа бегала по дворцу, выпрашивая помощи у всех, кого встречала — у горничных, поваров, даже у стражников у ворот. И ей помогали, милые души: кто-то принёс чистую пелёнку, кто-то — тёплую воду. Но доверить ребёнка кому-то постороннему, чтобы вздремнуть хотя бы час? Ни за что! Вдруг что случится — упадёт, простудится, или, не дай бог, кто-то из интриганов подойдёт слишком близко? Она себя не простит, утонет в вине, как в мутных водах Невы после дождя, где тонут все беды и секреты. Коридор казался бесконечным, с его холодными сквозняками, проникающими сквозь щели в окнах, и портретами предков, строго взирающими с стен. Анна шла быстро, но осторожно, чтобы не споткнуться о ковры, расстеленные для тепла. Уже доносились кухонные звуки — лязг посуды, шипение жира на сковородах, суета, как в улье перед сбором мёда. Императору завтрак подавать пора, подумала она с горечью, скривив губы: "Пока его дитя голодает в углу, он там пирует, как царь на пиру, с серебряными ложками и винами из подвалов!" Но ничего не поделаешь — страны эти, что Бог подарил людям, чтоб помогали друг другу, а не грызлись, как собаки за кость. Хоть Анна и не лезла в политику, её отец, дед и братья знали войну не понаслышке. Отец рассказывал о турецких кампаниях, где пули свистели, как осы, а дед — о наполеоновских нашествиях, когда снег краснел от крови. Вот уже год её братья рубятся на японских островах — эх, бедные, с мечами и штыками, в чужом климате, где жара душит, как в бане, а враг хитёр, как лиса. А в Европе? Там всегда что-то творится, как в цирке с медведями — то война за балканские земли, то интриги в Вене, то фейерверки из пушек на полях Пруссии. Анна качала головой, вспоминая письма от братьев: "Держись, сестрёнка, мы вернёмся с победой". Но пока что возвращались в цинковых гробах. Наконец-то кухня! Дверь распахнулась, и жар от печей ударил в лицо, как волна. — Девушки, кормилицы наши, у вас молока не найдётся? — пропищала она тихонько, стараясь не привлекать лишнего внимания, и все головы тут же повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу. Старшая по званию, дородная тётка по имени Марфа, с цепким взглядом, пронизывающим насквозь, встала из-за стола, отряхивая руки от муки. Её лицо, изборождённое морщинами, как старая карта, выражало смесь усталости и заботы. Она достала кувшин с коровьим молоком из ледника и начала копошиться у посуды, бормоча что-то про "не то, слишком жирное для такого крохи". Младшая, девчонка лет тринадцати по имени Даша, подскочила ближе, глазея на малыша с восторгом, её глаза сияли, как звёздочка в ночном небе над Кремлём. — Это принц? Настоящий принц Юрий? — шепнула она, протягивая руку, но не решаясь коснуться. — Да, принц Юрий! — гордо ответила Анна, выпрямляясь, словно сама стала частью царской семьи. Вокруг них мигом случилась давка — все слуги ринулись глазеть на выжившее дитя императора, толкаясь локтями и перешёптываясь. "Какой милый!", "Смотри, глазки какие!", "Бедный, без матери…" Весть о рождении сына и кончине императрицы уже облетела Россию быстрее молнии, разнесённая конюхами и горничными. Правда, радости-то кот наплакал: все знали, что с царскими детьми беда. Не сдохнут сразу от слабости — сдохнут "случайно", якобы от простуды или "проклятия предков". Все прекрасно понимали: не достанется ему престола, бедняжке. Интриги, яды в кубках, шепотки в углах тёмных залов — сплошной дворцовый триллер, где каждый шаг — на минном поле. Анна вспомнила, как шептались о предыдущих детях: один умер от "неизвестной лихорадки", другой — от "падения с лестницы". Страх сжал её сердце — она поклялась себе защищать этого малыша любой ценой. — Сколько он уже не ел? — спросила Марфа, ловко собирая детскую бутылочку из стекла и резины, которую хранила для таких случаев, наливая молоко и подогревая его на плите. — Не знаю толком, он в четыре утра родился! — вздохнула Анна, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза от усталости. — С тех пор только плачет и плачет… Малыш снова закапризал, его крик эхом отразился от каменных стен кухни, но как только Марфа поднесла к его ротику тёплую бутылочку с молочком — бац! — и он всосался в резиновую соску, чмокая с таким энтузиазмом, будто это нектар богов с Олимпа. Его глазки закрылись, крошечные пальчики расслабились, и Анна чуть не прослезилась от облегчения — наконец-то тишина, наконец-то покой! Молоко было разбавленным, с каплей мёда для сладости, и Юрий пил жадно, не отрываясь, его грудка вздымалась ритмично. — Сама сможешь его кормить? — спросила Марфа, придерживая головку малыша, чтоб не подавился, её большие руки были удивительно нежными, несмотря на мозоли от тяжёлой работы. — Смогу! — уверенно выпалила Анна, расправив плечи, как воительница перед битвой, готовая сражаться за каждую минуту жизни этого ребёнка. После сытного "обеда" Юрий мигом отключился, сладко посапывая, его личико разгладилось, а дыхание стало ровным, как шелест листьев в саду. Марфа хмыкнула, вытирая руки о фартук: — Не забывай, дети всё, что в рот попадёт, открыгивают в первые полгода. Давай-ка, помогу. Она прижала его к своей широкой груди, похлопывая по спинке лёгкими, уверенными движениями, и вот — облегчение! Малыш рыгнул, как маленький пушечный выстрел, выпуская воздух с бульканьем, и все вокруг хихикнули, напряжение спало, как туман над рекой. Кухня на миг оживилась смехом — редкий момент радости в этом вихре забот. Марфа цокнула языком и плюхнулась на стул у стола, заставленного хлебом и овощами для императорского завтрака. Слуги уже разбежались — тащить подносы в залы, чистить серебро, — а они остались вдвоём с Анной. Нянька еле держалась на ногах, зевая до хруста в челюсти, веки тяжелели, как свинец. — У меня есть знакомая кормилица, настоящая, с свежим грудным молоком, — пробасила Марфа, её голос был низким, как гул далёкого грома. — Ребёнку нельзя жирное молоко дольше пары дней, иначе живот скрутит. А ты спи, не мучай себя! Ничего с ним не случится, пока он дрыхнет, как сурок в норе. А то свалишься с ног — и привет, ребёнка угробишь, ищешь потом замену. У Марфы были свои беды, которые она не афишировала, но Анна знала: лишний вес, как у медведя после спячки, хромая нога от старой раны — "На войне отхватили, — бурчала она иногда, — в девяносто третьем, под Севастополем, пуля в бедро, еле вытащили". А ещё глаз полузакрытый, повредили "никто не знает как" — то ли осколком, то ли в стычке с бандитами по дороге во дворец. Марфа служила здесь двадцать лет, видела рождений и смертей больше, чем хотела вспоминать. Анна кивнула, благодарная до слёз, чувствуя тепло в груди от этой неожиданной поддержки. Она потащилась обратно в комнату, шаги эхом отдавались в коридоре, а в голове крутились мысли о будущем: как защитить Юрия от теней дворца? Кроватка Юрия стояла особняком в углу комнатушки — от других детей императора, чтоб не сглазить, не передать "проклятие". Вроде самому долгожителю было три месяца, и то его казнили тихо, в подвале, якобы от яда в каше. Та девица-нянька не успела сбежать с малышом, её поймали у ворот, а ребёнка… Жуть! Ей жизнь оставили — ха, какая мать рада жизни без ребёнка? Прыгнула в реку ночью, плавать не умела, нашли с впалыми глазами и разодранными руками, будто боролась с невидимым врагом. Анна содрогнулась, вспоминая шепотки слуг. Положив Юрия в кроватку, она поправила одеяльце, поцеловала крошечный лобик и села в кресло рядом. Глаза закрылись сами собой… бац! — и она задремала, как убитая, с улыбкой на устах. Мир, наконец, притих, а за окном вставало солнце, обещая новый день в этом лабиринте интриг и забот. Завтрак подали вовремя, но Ри даже не взглянул на тарелку — еда, как и вся эта рутина, давно наскучила до чёртиков. Каждый день одно и то же: жуй, глотай, забудь. А теперь-то у него сын! И, чёрт возьми, почему-то убивать его он не хотел ни капли. Не только из-за той безумной любви к его матери — нет, тут было что-то покруче. Ведь раньше Ри ни разу в жизни не держал своих детей на руках. А тут ему суют это крохотное чудо, и он думает: "Да ладно, ничего сложного". Но в тот миг слёзы так и рвались наружу, как будто кто-то включил фонтан в груди! Страх накатил волной: а вдруг сожму слишком сильно и раздавлю, как спелый помидор? Вдруг уронит, и привет, семейная драма? А вдруг держу неправильно — ну, типа, как мешок с картошкой? Ри знал: из него отец — так себе, не премиум-класса. Но всё равно, сердце колотилось, как барабан на рок-концерте. Теперь он уткнулся лицом в ладони, и вина за тех других малышей, которых он… ну, вы понимаете, — жгла, как острый соус. Раньше-то он отмазывался: "Помолюсь Богу восемь часов — и прощаюсь!" Ха, восемь часов на коленях — и чист, как слеза младенца. А теперь? Сколько молиться, чтоб сказать "спасибо" за этого сына? Целую вечность, наверное! Это чувство — чистый кайф с примесью хаоса: смотришь на своё дитя, и понимаешь: оно твоё, только твоё, как персональный трофей в этой безумной игре жизни. Хочется прилипнуть к нему навсегда, не отходить ни на шаг! Всю ночь Ри не спал — ворочался, как в бреду, и думал только о сыне. Хотел увидеть его сияющие глазки, показать: "Эй, я здесь, я волнуюсь за тебя, как сумасшедший!" Хотел орать на весь мир: "Смотрите, это мой пацан! Он не отберёт у меня трон — он будет меня любить, обнимать и, может, даже простит все мои косяки!" И в этом вихре эмоций Ри вдруг почувствовал себя не монстром, а… отцом. Настоящим, живым, с искрой в глазах. Ри резко встал из-за стола, и слуги мгновенно напряглись, словно стая котов перед грозой, уши навострили, хвосты поджали! — Уберите всё со стола — рявкнул он, и эхо его голоса прокатилось по залу, как забавный громик в фарсе. Он и сам не знал, зачем и почему, но ком в горле застрял намертво, вина переполняла грудь, а желудок выкрутило в тугой узел тошноты — прямо к себе же, предателю! А ведь его сыну и подать нечего, крохам едва на молоко хватает, а он тут от лобстеров нос воротит, как капризный принц в оперетте. Ха, вот так император — отказывается от роскоши, чтоб не чувствовать себя свиньёй в короне! Хоть Ри и не был любимым чадом в семье, отец от него не отрёкся — напротив, давил на жену, чтоб та приняла "чужака": — Хоть покорми его! — ревел он, сверкая глазами, как герой бульварного романа. А та? Та лишь баловала дочурку, что носилась в вихре красивых платьев, словно маленькая фея на празднике. Маленький Ри вечно цеплялся за подол юбки старшей сестры — вначале она злилась, топала ножкой, но потом… О, потом начала играть с ним! Сестра его любила по-настоящему, с той детской искрой, что способна растопить лёд в сердцах императоров. — Интересно, где она сейчас? — тихо пробормотал он, шагая в свои покои с лицом таким грустным, что оно могло бы растрогать даже статую. Эх, таким унылым, что слуги тут же зашептались: "Император не поел и грустит! А вдруг это из-за смерти императрицы? Ой-ой, он так горюет, бедняжка!" Слухи полетели, как конфетти на карнавале, добавляя перчинки в и без того бурлящий котёл. Проблем у Ри сейчас — вагон и маленькая тележка! Политика — штука хитрая, как лабиринт с зеркалами, а тут ещё и личная жизнь намечается, с её сладкими искушениями и комичными поворотами. Надо решать с этой смертью императрицы: хоронить её в семейном склепе, среди предков с коронами, или на общем погосте, скромненько? Она родила сына. Но короновать не успели — так считать её императрицей или нет? Даже сам Ри в растерянности, хотя та болтливая служанка упорно звала её "императрицей", словно в какой-то забавной комедии ошибок. Ох, жизнь — сплошной цирк под куполом дворца!

***

Ри, погруженный в созерцание зимнего пейзажа, медленно опустился на стул, не отрывая взгляда от окна. Снег, укрывший землю пушистым покрывалом, казался ему бесконечным. Внизу, подобно крошечным фигуркам, мелькали люди, спешащие по своим делам, а звонкий смех детей, катающихся на санках, доносился до него, словно мелодия из другой жизни. Ри предвкушал знаменательное событие. Он должен был представить своего наследника народу, продемонстрировав, что тот действительно принят и признан. В отличие от других своих детей, которых Ри обычно представлял лишь по достижении ими годовалого возраста, на этот раз он желал немедленно явить миру своего сына. –Лучше всего приставить его вечером, за час до Нового года, — пробормотал он себе под нос. Это была его привычка — озвучивать про себя самые важные мысли, чтобы они не затерялись в потоке многочисленных размышлений. Новый год — отличный повод сделать народу такой подарок. Хотя Юрий был подарком прежде всего для Ри. –Юрий…– Почему именно Юрий? Вдруг это имя ему не подойдет? Мысль о наречении ребенка именем прозвучала так естественно, как будто Ри, будучи главой империи, всегда был готов к любым вопросам. Страны, как и империи, должны быть готовы ко всему, предугадывая события и просчитывая варианты заранее. Ри назвал сына Юрием, вспомнив свое детское желание назвать так же собственного ребенка в честь своего отца. Он всегда считал отца героем, истинным воплощением мужества и чести, и теперь Ри надеялся, что его сын будет считать его таким же. Перовая ручка, выпавшая из ослабевшей руки, с глухим стуком упала на стол. Ри не спешил ее поднимать, лишь рассеянно глядя на нее. –Похоронят в Королевском склепе… когда я уйду, меня похоронят рядом с ней– Если бы он выбрал обычное кладбище, его бы там не приняли. Это означало бы, что они были бы в разрозненности, не связанных даже посмертно. Только Королевский склеп мог гарантировать их вечное единение. Этот символ нерасторжимой связи, зародившейся с момента рождения Юрия, теперь стал центральной мыслью Ри, определяющей его дальнейшие действия. Он знал, что имя, которое он дал сыну, несет в себе не только дань прошлому, но и программу на будущее. Юрий будет знать, кем был его отец, и, возможно, тоже станет героем.