Ты не когда не поймёшь

***

За окнами кабинета Александра, словно исполинское перьевое одеяло, раскинулся мир, укутанный снегом. Каждая ветвь деревьев, каждое оконное стекло, каждая травинка – все было покрыто сверкающим, холодным великолепием. Но для Александра, Императора, этот морозный, белоснежный покров был не просто природным явлением, а родной стихией. Зима, с ее строгим дыханием и ледяным спокойствием, была ему как мать. Сколько испытаний, сколько невзгод пережила его страна, и он вместе с ней, закаляясь в этих испытаниях, как сталь. И эта закалка, эта привычная холодная красота – все это согревало его душу, наполняя ее чувством неизменной силы. Он поднялся из глубокого кресла, обитого темной кожей, – кресла, которое видело немало решений, менявших ход истории. Его движения были уверенны, каждый шаг – точен. Двери кабинета, резные, из черного дуба, казалось, сами распахнулись навстречу ему. По одному лишь жесту, словно по мановению волшебной палочки, перед ним возник верный гвардеец. Этот человек, закованный в сияющие латы, был подобен ожившему изваянию, призраку из металла, чье существование сводилось к одному – исполнению воли Императора. Александр, чья хватка была известна своей железной твердостью, а взгляд – ледяным спокойствием, для своих подданных был живым воплощением безжалостной, непоколебимой власти. — В детскую, – его голос, глубокий и низкий, прозвучал словно удар колокола, раздается в зале. – Пригласи ту служанку. Немедленно! — Слушаюсь, Ваше Величество! – ответ гвардейца был лаконичен и чёток. И мгновенно, словно стрела, что сорвалась с тетивы, он исчез в глубине дворцовых коридоров, оставив после себя легкий скрежет металла. Александр, или Ри – как его называли лишь немногие, стоял у порога своего кабинета, погруженный в вихрь мыслей. Сердце его билось учащенно, несмотря на внешнее спокойствие. Справится ли он? Неистовое, всепоглощающее желание обнять своего сына, почувствовать всю полноту отцовской любви, так долго подавляемой, смешивалось с мучительным, грызущим чувством вины. Были моменты, когда он сам себе казался чудовищем, но сейчас, мысль о ребенке, о его крови, пробуждала в нем нечто иное, забытое, первобытное. Но он знал: эта служанка, Анна, не отдаст дитя просто так. Кто, зная о его кровавых деяниях, о его репутации, кто, имея возможность сохранить свою жизнь и жизнь своих собственных детей, доверит ему самое дорогое? Она не отдаст. Он видел это в ее глазах, когда они впервые встретились – решимость, граничащая с безумием. Она готова была стоять до конца, даже встретить смерть на эшафоте, если это означало, что Ри не сможет тронуть Юрия. А он и не собирался причинять ему вреда. Он лишь надеялся, что она поймет. Конечно, он мог бы приказать ее убить, и сын окажется в его руках, как трофей, как собственность. Но он даже представить не мог другого человека, кто бы так самоотверженно, с такой непоколебимой преданностью, готов был отдать жизнь за чужое дитя. Это вызывало в нем странное, незнакомое уважение. Коридоры дворца, словно кровеносные артерии огромного, спящего тела, тянулись бесконечно. Вечером, залитые тусклым светом масляных ламп, они приобретали мистический, торжественный вид. Высокие арочные своды, украшенные лепниной, терялись в полумраке. По стенам, словно картины великих мастеров, висели огромные полотна, изображающие сцены истории, битв, государственных торжеств. Тяжелые бархатные портьеры, темно-бордового и изумрудного цвета, скрывали проходы и ниши, добавляя таинственности. Воздух был пропитан ароматом полированного дерева, воска и легкой, едва уловимой ноткой цветочных духов. В одном из таких коридоров, где свет ламп отражался в полированном паркете, на котором, казалось, можно было увидеть свое отражение, внезапно раздался грохот. Он был настолько силен, что, казалось, заставил дрогнуть тяжелые, массивные стены дворца. Дверь в покои, где Анна укладывала спать маленького Юрия, распахнулась с силой, способной сломать петли. На пороге, словно статуя, высеченная из вечного гранита, застыл гвардеец. Его голос, усиленный напором, звучал как удар боевого рога: — Вам велено явиться в покои Императорского Высочества! Анна, которая только что убаюкала малыша, подскочила, как потревоженная пружина. Ее сердце забилось в лихорадочной аритмии. Малыш Юрий, спавший рядом, в своей резной колыбели, вздрогнул от неожиданности и тут же разразился оглушительным плачем, разбуженный громогласной командой. Прижимая к себе верещащего ребенка, она пыталась успокоить его, укачивая, но одновременно испепеляла гвардейца взглядом, полным неистовой, всепоглощающей ярости. Этот взгляд, казалось, мог сжечь его на месте. Гвардеец, явно смущенный таким огненным приемом, не ожидавший такой бурной реакции, попятился, словно провинившийся мальчишка, и, потрусив обратно к своему посту, растворился в полумраке коридора. Анна, материнское тепло и трепет, убаюкивая младенца, спешила в детскую. В ее сердце билась смесь профессионализма и тихого триумфа. Негоже являться пред очи Императора в столь… непрезентабельном виде, «самостоятельно одевшегося», как выразилась бы она сама, шутя. Пеленание, искусство, отточенное годами кропотливой работы акушерки, теперь обрело новое, еще более ослепительное сияние. Она была няней принца! Этот статус, словно драгоценный камень, украшал ее, наполняя душу пьянящим чувством собственной важности и удовлетворения. С драгоценной ношей на руках, драгоценным принцем Юрием, Анна отправилась в путь по самому длинному и величественному коридору имперского дворца. Это место было ей знакомо до последнего камня, до каждой тени, отбрасываемой на паркет. Справа, словно безмолвные стражи вечности, висели полотна – монументальные, величественные, достигающие двух метров в высоту. Анна неизменно замирала перед ними, восхищаясь не столько роскошью, сколько смелостью художников, сумевших ухватить неуловимую суть жизни, запечатлеть образы с такой поразительной живостью, что, казалось, они вот-вот сойдут с холста. Но ее сердце всегда замирало перед самым грандиозным шедевром – полотном-гигантом, который изображал прошлого Императора. Могучий, исполненный истинного величия, он был окружен своими тремя детьми. И среди них – тот самый, младший, нынешний Император! Анна могла потеряться в созерцании этого шедевра, забывая о времени, о долге, о бдительных гвардейцах, чьи строгие взгляды могли прожечь насквозь. Эти стражи, трепетные хранители дворцовых ценностей, с яростью пресекали любую попытку осквернения музейных реликвий, не щадя головы виновных. Сегодня, однако, ей пришлось умерить свою художественную страсть. Служба требовала спешки. Под стать ее ускоренному шагу, словно вторя ритму ее сердца, эхом отдавались шаги по гулкому паркету. Она подошла к массивным, украшенным резными узорами воротам, которые, словно предвидя ее появление, тут же распахнулись. Ворота открывались не для нее, а скорее для принца – для той драгоценной ноши, которую она несла. Анна вошла в просторный зал, где в центре, словно сошедший со страниц истории, стоял Император. При виде его, ее инстинктивно, словно по неведомому импульсу, она прижала младенца к своей груди. –Ваше Величество, вы желали меня видеть?– – вопрос вырвался непроизвольно, хоть и был излишним. В глазах Императора, устремленных на сына, читалось все, что он хотел сказать. –Я знаю, что вы боитесь доверить мне Юрия, но я клянусь вам, своего сына я признал, а значит – не убью–,– его слова прозвучали глухо, неся в себе отголоски прежнего страха, но не вселяя полного успокоения. –Я знаю, как вы переживаете за него, и я ценю это. Но всё же, вам нужно отдохнуть, а я посижу с Юрием, если вы, конечно, не против. – Император говорил с ней с поразительным, почти обескураживающим уважением. Её статус, безусловно, изменил отношения к ней, принеся с собой волнующие возможности, и Анна, несомненно, радовалась этому, но сейчас, в этот ответственный момент, не время было строить планы на будущее. Она встретилась с ним взглядом, пытаясь разглядеть хоть малейшую тень лжи, крошечный намек на обман, но ничего, кроме искренней, хоть и завуалированной, родительской любви, там не было. С глубоким выдохом, снимая груз неопределенности, она передала Юрия в его руки. Ри прижимал к себе драгоценное сокровище — своего сыночка, Юрия. Вглядываясь в крохотное, беззащитное личико младенца, он ощущал, как его сердце переполняют невиданные доселе чувства. Как же ему хотелось исцеловать эту прелестную, нежную мордашку, эту бархатную кожу, эти крохотные губки, вдохнуть тонкий аромат младенческой безмятежности и никогда-никогда не отпускать! Анна, отстранившись, деликатно удалилась, оставляя императора наедине с его наследником, с продолжением его рода, с живым воплощением его самых сокровенных надежд. Как только дверь за Анной закрылась, Ри, не в силах сдержать бушующий восторг, чуть не подпрыгнул от счастья. Нежными, трепетными руками он опустился на роскошный кожаный диван, бережно прижимая к себе дитя. Его собственное сердце билось в груди с такой бешеной, отчаянной скоростью, что казалось, вот-вот вырвется на свободу, не в силах вместить всю полноту охвативших его эмоций. Он уносился в этот миг в прошлое, в свои страхи, в свои ошибки, и эта мысль наполняла его невыносимой болью. Дитё шевельнулось, и Ри мгновенно напрягся, его дыхание перехватило. Малыш открыл глазки, его ясные, бездонные очи устремились на отца. И в этот момент Ри сломался. Слёзы хлынули из его глаз, жгучие, горькие, но это были не слёзы радости. Это были слёзы раскаяния, слёзы о той пропасти, которую он едва не создал. Тяжкая мысль о том, что он мог его убить, что мог просто вознести молитву и забыть, как забывал о других своих детях, пронзила его насквозь. –Сколько их было? – пронеслось в голове. – Сколько их жизней я прервал?– Его первый сын, он должен был бы быть уже совсем взрослым, крепким мужем, если бы Ри не лишил его права на жизнь. Дочери… Сколько их было? Сколько прекрасных, нежных созданий не увидели свет! Он мог бы стать дедушкой, даже прадедушкой! Он видел их лица, их смех, их слёзы, и сердце его сжималось от чудовищной тоски. Отец с дрожащей рукой поднёс палец к крохотной, как лепесток, ручке младенца. И, как чудо, как подтверждение жизни, как прощение, малыш сжал его – нежно, но крепко. Для Ри это было не просто прикосновение, это было подтверждение того, что жизнь победила, что он заслужил этот шанс, что этому крохотному существу суждено быть. –Сынок, как ты… как ты у меня… Слова не могут передать, как я тебя люблю! Моя жизнь, моя душа, моя надежда! – прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Но, как всегда, счастье было мимолётным. Младенец, словно почувствовав всю тяжесть отцовских переживаний, издал пронзительный крик. Сердце Ри упало в пятки. Что делать? Как успокоить это маленькое, беззащитное существо? Он не знал. Хотелось самому разрыдаться от бессилия, от страха, от нахлынувших воспоминаний. Но, собрав остатки самообладания, он быстро позвал служанку. Повторив тот же жест, ту же команду, что и в тот роковой день, Ри прижал сына к себе. Он начал раскачивать его, тихонько напевая. На его удивление, это сработало! Маленькие глазки, покрасневшие от слёз, медленно закрылись, и он быстро заснул, погружаясь в сон. Российская империя и его знать, погружённые в свои интриги и раздоры, и не подозревали, что младенцы успокаиваются так стремительно, когда их обнимает и убаюкивает любящий, пусть и немного эксцентричный, отец, который только что осмыслил всю тяжесть своих прошлых грехов и обрёл новый смысл жизни в этом крохотном, спящем комочке. Зал, где торжественность переплеталась с домашним уютом, принял в свои стены служанку, чья тревога была столь осязаема, что казалось, она отбрасывает бледную тень на роскошную обстановку. Сердце сжималось в груди, словно загнанная птица, каждый стук которого отдавался едва сдерживаемым страхом. Шагнув дальше, она огляделась, и лишь тогда, убедившись, что всё в полном порядке, позволила себе глубокий, успокаивающий выдох. Император Ри, чье внимание было полностью поглощено младенцем, заметил её. Он тут же подошёл, его голос был полон искреннего извинения. — Простите, — начал он, — я сам велел вам отдохнуть, а потом вызвал. Просто Юрий заплакал, и я… я очень испугался. Говорил он, не отрывая взгляда от сына, словно тот был центром его вселенной, единственным магнитом, притягивающим все мысли и чувства. В его глазах, обращённых к малышу, читалась нежность, растерянность и огромная, всепоглощающая любовь, смешанная с детским испугом. — А, да, точно! — спохватилась служанка, теперь уже с облегчением. — Юрию пора кушать. Алексей бросил взгляд на часы, выразил неподдельное удивление. — Вы что, всё это время его не кормили? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка упрёка. Служанка, Анна, почувствовала обиду, но, привыкшая держать себя в руках, ответила с присущим ей терпением, скрестив руки на груди. — Кормили, Ваше Высочество, — произнесла она, стараясь сохранить спокойствие. — Но детей нужно кормить каждые три-четыре часа. Они же дети! Император, задумчиво передавая сына Анне, словно внезапно осознал всю глубину своего невежества в вопросах отцовства. Он чувствовал себя потерянным, как ребёнок, оказавшийся в незнакомом месте. Няня же, Анна, не спешила уходить. Её терзал вопрос о питании наследника, который, казалось, был куда важнее всех дворцовых интриг. Но как подступиться к этому… неопытному в детских делах папаше, чья власть была безгранична, но чьи знания о детях были равны нулю? — Ваше Высочество, — начала она, тщательно подбирая слова, — Юрию необходимо грудное молоко. А у нас его, увы, нет. Желательно бы иметь при дворе кормилицу. Ри, очнувшись от своих размышлений, тут же взглянул на гвардейца, который, словно по команде, приблизился, готовый исполнить любой приказ. Но Ри снова погрузился в мысли, ища выход из этой сложной ситуации. — А вы не знаете какую-нибудь кормилицу? Хорошую? — спросил он, обращаясь к Анне. — Я, конечно, могу просто прислать самую лучшую, но сейчас время не лучшие, сами знаете… Анна мгновенно всё поняла. Прислать какую-то незнакомку — значило подвергнуть ребёнка смертельному риску. Её могли отравить, чтобы затем отравить наследника. Так часто бывало, даже несмотря на все медицинские проверки! Это была реальная угроза, которую она не могла игнорировать. Но обычная, проверенная кормилица… пусть и не из знатного рода, пусть и питавшаяся не самым изысканным образом — она могла стать лучшим вариантом. По крайней мере, так размышлял Ри. Главное, чтобы её никто не смог отравить. — У старшей на кухне есть знакомая, она мне советовала, — произнесла Анна, вспоминая. — Думаю, Марфа Геннадьевна – не из тех, кто будет советовать плохое. Она человек проверенный, и я ей доверяю. Император кивнул гвардейцу. Тот, поняв всё без лишних слов, тут же устремился на кухню, чтобы как можно скорее раздобыть эту столь необходимую кормилицу. Пока они обсуждали эти важные вопросы, Юрий вновь проснулся. Ри, со своим весьма внушительным ростом, слегка нагнулся, чтобы встретиться взглядом с сыном. Его движения были осторожными, полными нежности. — Опять проснулось моё солнышко? — спросил он, и голос его звучал тихо, ласково, как шёпот ветра. Он снова протянул палец, и Юрий, тут же ухватившись за него своей крошечной ладошкой, показал, что готов к новым приключениям. Его маленькие пальчики крепко обхватили палец отца, и это простое движение было полно такого глубокого смысла. Чем больше он игрался с сыном, тем больше забавлялась Анна. Она наблюдала за императором, который, казалось, забыл обо всех своих царственных обязанностях, полностью поглощённый своим младенцем. Она непроизвольно рассмеялась, и Ри, осознав, насколько нелепо выглядит, возможно, в её глазах, тут же выпрямился, словно внезапно вспомнил о своём статусе. — Могу я узнать ваше имя? — спросил он, опередив Анну, которая уже собиралась извиниться за свой смех, возможно, чувствуя себя неуместной в этой интимной сцене. — Смирнова Анна Михайловна, — ответила она, чувствуя, как легкий румянец заливает её щеки. Она улыбнулась, и в её улыбке была искренность и дружелюбие. — Как официально, — усмехнулся он, глядя на снова спящего младенца. В эту минуту, стоя рядом с Анной, смотря на своего сына, Ри, казалось, обрел нечто более ценное, чем все сокровища империи.

***

В этот вечер Анна наконец-то смогла выспаться – Ри, словно зачарованный, не отходил от новорожденного сына. Он самоотверженно осваивал азы отцовства, желая делать всё сам, до последней мелочи, будь то кормление, перепеленание или просто убаюкивание. Император, всегда привыкший брать всё, что пожелает, в этот раз решил раскошелиться куда щедрее обычного, ведь его сердце было пленено крошечным наследником, Юрием. Кормилицу нашли – добродушная, упитанная тётка, прошедшая строгий врачебный осмотр, уже вовсю трудилась во дворце. Её, так сказать, "выкупили" из нужды, щедро заплатив, ибо нужды такие, что и самые отчаянные матери не хотели бы отдавать своё дитя на услуги чужому дому. Теперь же, когда нужда была удовлетворена, а будущее обеспечено, она с материнской заботой принялась за дело. Александр, как император, полностью забыл о делах государственных. Его мир сузился до крошечного существа, которое стало его вселенной. Однако, несмотря на всю поглощённость отцовством, на одно письмо он всё же ответил. Это было послание от братца Николая, где тот заламывал руки, сетуя на то, как сильно скучает по младшему, как сестра рвётся увидеть его, и как оба они желают познакомиться с племянником, этим новым светом в их роду. – Чёрт возьми, до них слухи уже дошли… – прошептал Ри, с нежностью разглядывая спящего сына. Его голос был полон удивления и некоторой тревоги, ведь теперь весь их кровный мир знал о существовании Юрия. – Ну что ж, рыбка моя, теперь все наши кровные знают о твоём существовании. Ри, нежно касаясь пальчиками маленького тельца, умилялся, наблюдая за его безмятежным сном. Он так и просидел у кроватки, словно превратившись в изваяние, пока сынок не издал первый требовательный писк, возвещая о голоде – первом, но далеко не последнем, требовании юного господина. Ри поднялся, и его шаги, столь тихие, что едва ли нарушали покой умиротворённого дома, направились в комнату кормилицы. Он подошёл к двери, постучал тихонько, а когда услышал приглашение, вошёл, неся на руках спящего сына. Глаза его светились гордостью и нежностью, когда он передавал Юрия в руки опытной женщины. Кормилица, словно опытный генерал, провела все необходимые ритуалы после кормления, младенец был сыт и спокоен. Затем, бережно утерев крошечное личико младенца, она вновь передала его императору. – Ваше Величество, вы просто светитесь от счастья! – воскликнула она, наблюдая за их нежной связью. Но император, не отрывая пронзительного взгляда от сына, лишь ответил с глубокой, искренней улыбкой: – А как иначе? Разве можно смотреть на такое чудо и не светиться? Он развернулся, намереваясь отнести сына обратно в их покои, но тут дверь распахнулась, и на пороге возникла Анна. Испугавшись неожиданного вторжения, она инстинктивно ойкнула и поспешно отступила, моргая от удивления, давая императору дорогу. – Прошу прощения, – пробормотала она, привычно ожидая, что её сейчас окинут презрительным взглядом, как это бывало ранее. Но вместо этого её одарили улыбкой, полной нежности, такой, какую она ещё никогда не видела от императора. – Его надо перепеленать, – распорядился император, передавая ребёнка Анне. Та, вздохнув, двинулась к пеленальному столику. Усталость накатывала волнами, но Анна молчала, приспосабливаясь к новому, непривычному ей миру. Она и так была удивлена: император, которого она ожидала увидеть полным равнодушия, не только проводил время с сыном, но и сам носил его на кормления. Жаль только, пеленать он явно не собирался. – Ваше Величество, простите за дерзкий вопрос, но… вы собираетесь представить сына как наследника народу? – задала она вопрос, прекрасно зная, что если он сделает это, то слухи об убийствах его других детей, порожденные завистью и интригами, разрастутся с новой силой, а репутация пойдёт ко всем чертям. Она надеялась, что он всё же выйдет к народу и покажет всем это крохотное чудо, укрепив тем самым веру в будущее династии. А если нет, то… – Да, я собираюсь сегодня вечером, наверное, – ответил он с озорной улыбкой, в его глазах зажглись огонёчки предвкушения. – Как раз перед Новым годом поздравлю всех и свой главный подарок покажу. Анна выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает её. – О чём я вообще думала… Учитывая, как император обожает этого малыша, он бы никогда не пошёл на такое, – промелькнула мысль. – Интересно, почему же он тогда убивал своих других детей? – этот вопрос, мрачный и неудобный, остался висеть в воздухе, словно невидимая тень.

***

С заботой, словно драгоценную реликвию, она укутала младенца и передала посапывающего кроху отцу. Ри, чье сердце вновь затопило счастье, быстро взял себя в руки и повернулся к Анне. –Посиди пока с Юрием – попросил он, вручая сына ей. Легкий, как перышко, младенец оказался в ее объятиях. Анна, качая наследника, мечтала о том, как он подрастет. Вот ему стукнет годик-полтора, и он, пыхтя, научится ходить, радуя отца своими первыми шагами. А потом он скажет первое слово, и, может быть, назовет строгого и грозного императора «папа»! А там и предложения пойдут, и он, смеясь, будет носиться по дворцу, выводя звонкие частушки. Задумавшись, она прижимала малыша к себе, к самому сердцу, чувствуя, как нежная привязанность охватывает ее. Тут появились другие служанки — те, кого она знала, но с кем никогда особо не общалась. Они принесли пеленки, украшенные золотыми узорами. Бедный Юрка, закутанный в них, совсем спарился и уже начал хныкать. Но тут подоспел отец. Пока служанки старательно укутывали сына, Анна бросала на них презрительные взгляды. Она ведь не слуга императора, а нянька наследного принца – так велел сам император! А эти, подхалимки, лишь смотрят исподлобья, губы кусают. Вновь хнычущего мальчика подхватили сильные руки. Император, прижимая сына к груди, спешил к выходу – скорее на улицу, чтобы ни ему, ни сыну не было так жарко. Шел он осторожно, словно боялся споткнуться и уронить ребенка, хотя, казалось бы, нужно быть совершенно неумехой, чтобы упасть на ровном месте. Но все же, всякое бывает. Чем ближе он подходил к выходу, тем больше вокруг него становилось стражников и гвардейцев. Двери торжественно распахнулись, и перед взором собравшихся предстала внушительная толпа. Число присутствующих, возможно, и уступало предыдущим встречам, но все равно было значительным. Ри, облаченный в роскошные одежды, излучал искреннюю улыбку, контрастирующую с напряженными лицами окружающих. Как только император появился, среди гостей пробежал шепоток, перерастая в оживленное обсуждение. Это было неслыханно: Александр, обычно державшийся с царственным достоинством, никогда раньше не появлялся на публике, держа ребенка на руках. –Я, Романов Александр Юрьевич, и мой сын, мой наследник! — провозгласил он, его голос эхом разнесся под сводами зала. Толпа зашумела еще громче, слова наследника звучали как предзнаменование. –Романов Юрий Александрович поздравляем всех с Новым годом!– Все это время Ри не сводил глаз с сына, словно весь мир сосредоточился в этом маленьком существе. Газетчики, мгновенно оказавшиеся в нужном месте, начали свою работу, щелкая камерами и отправляя снимки в СМИ. Однако блеск императорской власти, казалось, не касался суеты журналистов. Почти сразу же после представления он поспешил удалиться. Раздевая малыша, Александр старался обеспечить ему максимальный комфорт, чтобы тот не страдал от жары. Передав сына заботливым рукам Анны, он отправился переодеваться. Анна, ласково покачивая Юрия, пыталась успокоить его: малыш заплакал, почувствовав непривычный для себя холод, который раньше никогда не ощущал, в ее объятиях он находил утешение. Император вернулся, уже в более спокойной обстановке, готовый продолжить вечер, но образ его наследника, продемонстрированный миру, навсегда останется в памяти присутствующих и на страницах истории. Александр, государь, чьи плечи несли бремя короны, изнывал от желания окунуться в отцовские заботы, в тихие воды семейного счастья. Но долг, этот неумолимый монстр, косматый и безжалостный, не давал передышки, держа его в стальных объятиях государственных дел. А тут еще и эта напасть, словно черная кошка, перебежала дорогу судьбы: неугодные гости – брат с сестрицей, эти два неутомимых интригана, два паука, плетущие свои коварные сети лжи. Их цель – отговорить его брата от поддержки этого… существа. Существа, чье рождение стало искрой, способной разжечь пожар в огне дворцовых амбиций. Ведь страна, где он, Александр, и его брат с сестрой занимали вторые и третьи по значимости посты, стояла на пороге тектонического сдвига. Если Ри умрёт, ситуация, была бы не просто горем, а катастрофой, грозившей обрушением всего государственного здания. Если Ри отбросит копыта, корона, по праву наследования, должна была перейти брату. Но теперь, появление малыша, несмотря на юный возраст истинного наследника, все монаршее бремя, вся невыносимая тяжесть власти, ляжет на хрупкие плечи Юрия. Этот маленький мальчик, который еще вчера играл в солдатиков, вдруг окажется в центре смертельной игры престолов. И это было только начало. Зарубежные державы, словно стервятники, начнут кружить над ослабевшим троном, готовые воспользоваться любым признаком слабости, любой трещиной в государственном щите. Придется демонстрировать наследника всему миру, как на парад, чтобы успокоить бурлящее море международных отношений. Конечно, можно было попытаться утаить правду, скрыть факт рождения ребенка, но тогда поползли бы слухи – слухи, которые могли бы вызвать переполох не только среди простолюдинов, но и среди держав, обладающих куда большими возможностями для реализации своих амбиций. А этого, как известно, лучше избегать. Неосторожное слово, утаенная истина – и вот уже враждебные взгляды направлены на беззащитную страну. К тому же, с документами – полный бедлам! Наследник, видите ли, родился. Гордость и радость. А мать его… почти жена, почти императрица… ушла в лучший мир, оставив его одного с младенцем, с его самым дорогим сокровищем. Но горечь утраты лишь подчеркивала хрупкость их положения. И похороны – имперского размаха, достойные усопшей правительницы, и крестины малыша – с курантами, с вензелями, с торжественными речами, и всему миру – "глядите, какой у нас наследник, каков он, будущий владыка, какое будущее ждет нашу страну!". Но за всей этой помпезностью скрывался холодный расчет: надо было доказать всем, что преемственность власти не нарушена, что страна сильна, несмотря на перемены. И ко всему этому – готовиться! Вот такие пироги, мать моя императрица! Некогда юный, ныне же обремененный заботами отец, Александр, был вынужден оставить нежный комочек счастья, свое дитя, на попечении нянюшки и вновь окунуться в водоворот государственных дел. Главной головной болью правителя была реакция мирового сообщества. Ведь появление наследника для других стран означало, прежде всего, скорую кончину нынешнего правителя. Другие державы, не преминув воспользоваться моментом, спешили наладить контакт с юным отпрыском, надеясь на будущие союзы и выгодные сделки. Порой эта дипломатическая суета доходила до комичного абсурда: нации, живущие вечностью, составлявшие планы на столетия вперед, оказывались в замешательстве, видя, как рождение наследника, чьи интересы могли бы совпасть с их собственными, вносило неожиданные коррективы в их вековой вальс. К счастью, Ри был известен своими тесными союзами. Большинство держав, скорее всего, остались бы равнодушны к перестановкам на троне. Однако, Александр страшился одного – Британии. Эта держава, известная своей экспансионистской политикой, слишком часто проявляла интерес к молодым наследникам, стремясь установить над ними свой контроль. Этот фактор добавлял лишнюю головную боль в и без того переполненный список его забот. Он помнил, как британские агенты пытались повлиять на юных претендентов на престол в соседних королевствах, как они плели интриги, чтобы ослабить своих соперников. Теперь же, его собственный сын мог стать мишенью для их коварных планов. Пока Александр, утомленный долгими бдениями над государственными бумагами, склонившись над рабочим столом, позволил себе мимолетную передышку, в детской комнате, залитой мягким светом, царила иная атмосфера. Нянюшка Анна, чьи глаза светились нежностью, словно завороженная, любовалась младенцем. Она старалась постичь премудрости материнства, наблюдая за крошечным существом, которое было так похоже на своего отца. В этот момент дверь тихонько отворилась, и в комнату вошла Марфа, женщина с добрыми морщинками вокруг глаз, чьи руки, казалось, знали все тайны ухода за младенцами. Ее присутствие было как глоток свежего воздуха, как воплощение многовековой мудрости. Марфа, не говоря ни слова, подошла к колыбели. Ее движения были плавными и уверенными. Она тут же подложила под головку малыша мягкое одеялко, которое аккуратно скрутила в подобие бублика. Этот простой, но такой важный жест, говорил о ее глубоком понимании основ ухода за новорожденными. Она заговорщически произнесла, понизив голос, словно делясь тайной: — Головка у таких крох, знаешь ли, мягкая, как воск. Чтобы форму держала, вот так надо делать. И следи, чтобы головка кривой не была – это, знаешь ли, очень важно для будущего. Анна, чье сердце постоянно билось в тревожном ритме, встревоженно подскочила. Ее глаза расширились от испуга, словно она предчувствовала беду: — А если кривой будет, что тогда? Неужели ничего нельзя будет исправить? Неужели это навсегда? Марфуша, с легкой улыбкой, полною отеческой снисходительности, лишь цокнула языком. В этом звуке не было осуждения, только понимание юной неопытности. — Девицы смотреть не будут! – категорично заявила она. – Покрасуются, полюбуются, да и забудут. Это ж только на внешность влияет. Мои племянники вот с кривыми головками ходят, но густые волосы всё скрывают. Главное — налысо не брей, и никто не заметит! Анна облегченно выдохнула. Казалось, камень свалился с ее души. Дети такие хрупкие, что порой казалось, даже пальцем тронь – и синяк появится. Мысль о том, что у ребенка может деформироваться голова, вызывала у нее настоящую панику, ведь внешность – это первое, что бросается в глаза, особенно для такой маленькой, но важной фигуры, как наследник престола. — А у него на сгибах ручек и ножек краснота — это нормально? – с новой волной беспокойства спросила она, указывая на нежную кожу младенца. Ее голос дрожал от волнения, как струна. Старшая, с материнской мудростью, накопленной годами, поспешила успокоить. Ее слова звучали как бальзам на израненную душу: — Ой, горе-мамаша! Гусиным жиром или оливковым маслом помажь. Не переживай, это у всех бывает. Такая нежная кожа, постоянно трется. Это лишь естественная реакция. Девушка слегка смутилась от слова "мамаша", но не из-за грубого слова, которое, впрочем, не было уж таким грубым, а из-за самого названия "мама", которое еще казалось ей столь непривычным, столь далеким. Этот титул, который она еще не осмеливалась примерить на себя, вдруг прозвучал из уст Марфы, словно подталкивая ее к принятию новой роли. Улыбнувшись, она взглянула на это крохотное счастье, лежащее в колыбели, и нежность разлилась по груди, заполняя ее изнутри, словно теплый ручеек. — Поняла! Попрошу Ри, чтобы помог, — прошептала она, нежно погладив "сына" по щеке. В ее глазах читалась новая решимость. Марфа удивленно прищурилась. В ее опытных глазах, привыкших к сложным политическим играм, читалось легкое недоумение, смешанное с любопытством: — Тьфу, императора так называть! Сдружились вы, значит. Уш слишком быстро?— она покачала головой, словно в шутку упрекая Анну. – Ну да ладно, не мне судить. Если так любишь его сына, то и ладно. Кровь — это одно, а сердце — совсем другое. Она улыбнулась, словно вспоминая что-то свое, что-то давнее и дорогое, покачала головой и отправилась на кухню, чтобы приготовить что-нибудь для уставших от дел Александра и обеспокоенной Анны. Она оставила последнюю наедине с ее новыми, трепетными чувствами, с осознанием того, что теперь она – не просто нянюшка, а хранительница очага, человек, которому доверен самый драгоценный груз – будущее империи.