На грани разрыва

— Когда проснутся фонари, мы откроем глаза. 

Улицы станут одни, им есть, что рассказать. Стрелки замрут на часах, но все вернется назад. 

С утра город меняет ритм, когда фонари спят. 

      Наш самолёт, будто огромная серебряная птица, то и дело прорезал белые перины кучевых облаков и парил в небесной лазури. Как же эта лазурь напоминала море, с которым я так неохотно распрощалась. А в очертаниях маленьких городов, я видела свой уже родной Подольск. С которым мне тоже пришлось попрощаться. К сожалению.        Полёт был долгим и за окошком уже начало смеркаться. Стюардесса вежливым голосом объявила, что скоро посадка и люди, до этого, сладко дремавшие, вдруг зашевелились, совершенно не слушая наставления бортпроводника о правилах поведения и безопасности на борту.        Самолет плавно вынырнул из поднебесья и моему взору открылось магическое очарование вечернего аэропорта Домодедово. Он выглядел, как океан разноцветных огней, которые, то и дело, как бы подмигивали всем смотрящим на них с высоты. Всё ниже и ниже спускались мы и уже можно было различить яркие светящиеся фонари взлётной полосы, казалось, бесконечной и уходящей далеко за горизонт. И вот, наконец, после долгого полета, шасси коснулись земли и самолет, пробежав быстрым ходом ещё несколько метров, наконец, остановился.        Пассажиры, не скрывая радости и, нарушив тревожную тишину, неистово аплодировали мастерству пилотов. Стюардессы и пилоты поблагодарили всех за поддержку и люди плавно двинулись к выходу. И вот, наконец, мы в  спешке, уже спускаемся по трапу и я вдыхаю пьянящий воздух родной земли.        — Полина! Дочка!— слышу воодушевленно радостный голос мамы, бегущей мне навстречу. Еще секунда и этот эмоциональный вихрь охватывает меня в объятьях, отчего мне приходится отпустить ручку сумки и обнять маму в ответ. — Я по тебе так скучала. Надеюсь, полет выдался не сильно утомительным?       — Мам, ты меня сейчас задушишь, — хриплым голосом выдавливаю из себя, пытаясь высвободиться из крепкой хватки. Не то, чтобы я не была рада видеть родительницу после моего долгого отсутствия дома, просто за годы моего нахождения в Сочи я отвыкла от такой тактильности. Приятной тактильности.       — Прости, детка, — отстранять говорит мама, придерживая руки на плечах, всматриваясь в мое лицо. — Как же ты изменилась, Полечка, — морщусь после последнего слова-сокращения моего имени и возвращаю лицу непринужденный вид.        — Я тоже очень скучала по тебе и папе. Его здесь нет? Он не приехал? — оглядываюсь, в надежде увидеть еще одно родное лицо, но в этом нескончаемом потоке людей так и не вижу его.        Из следующих слов родительницы я узнала, что отца попросили задержаться на работе в Ледовом дворце. Ничего не изменилось за эти 4 года — он все также посвящает всего себя спорту. Промелькнувшее разочарование на моем лице мама заметила сию секунду и поспешила использовать запрещенный прием, запричитав что отец очень хотел встретить меня вместе с ней. Я выдавливаю из себя что-то наподобие улыбки, не из-за того, что не верю ей, а из-за излишней усталости, а после поднимаю сумку с земли и следую к машине.       Мама передает мне ключи и не давая возможности отказаться прыгает в салон автомобиля, оставляя меня один на один с вечерней прохладой. Улыбаюсь собственным мыслям о том, что в мире осталось хоть что-то стабильное — мама.        Поворот ключа и вот на панели приборов ожили стрелки и зажглись огни, флешка с некогда любимой музыкой занимает свое место и салон наполняется звуками, родными и разными. Первая передача, поворот руля, старт. Двери заблокировались, за темными стеклами ощущение домашнего уюта, мы невидимы окружающим, скрыты от посторонних глаз. Поворот налево, поворот направо, и вот мы уже выезжаем на почти опустевшие дороги, скинувшие с себя вечерние пробки.        Еще несколько поворотов и стрелка спидометра играючи стремится выше. Выехав на шоссе, я погружаюсь в звуки музыки, вслушиваясь в каждую строчку, в каждую ноту.        Спустя 15 минут я всматриваюсь в столько знакомые возвышенные постройки торговых центров, очертания уже сгинувших в темноте мини-скверов и внутри разливается тепло. Усталость уходит на второй план, остается только живое восприятие родного города.        Скорость медленно начинает спадать, мимо начинают чаще мелькать фары встречных автомобилей, спешащих кто куда. Я стараюсь уехать от собственных мыслей, плохих воспоминаний, что связывали меня с этим местом и почему мне пришлось покинуть город. Снова давлю на педаль газа чуть сильнее, совершенно позабыв, что в салоне сидит еще человек.        Мама не пытается меня остановить. Она видит мои суженые глаза и крепко охваченный руками руль, но не спешит нарушать мою внутреннюю борьбу. Мысли все равно быстрее и это заставляет меня сбросить скорость и просто наслаждаться спокойствием, именно тем, чего так не хватает иногда.       — Я немного прибралась в твоей комнате, вывезла некоторые вещи и твои старые заметки с журналами. Если захочешь вдруг, — она осеклась на половине недосказанного предложения, взглянув на меня особенно наполненными печалью глазами, — Если вдруг захочешь увидеть все это, то ключи от гаража знаешь где находятся, — набирая больше воздуха выпаливает мама и оставляет меня одну.        Я пробегаюсь глазами по своей комнате, в которой прожила всю свою сознательную жизнь, включаю настольную лампу и присаживаюсь на край кровати, проводя рукой по мягкому пледу. Все осталось на тех местах, что и в день моего отъезда — 4 года назад. Металлическая кровать, окрашенная сиреневым акрилом, некогда была белой. Пришла же мне идея перекрасить ее, насмотревшись эти глупые картинки с интернета про комнату мечты.        Откидываюсь спиной на кровать и смотрю по сторонам. При холодном свете от лампы верхняя часть стен приобретает светло-сиреневый цвет, когда в темноте он кажется белым. Теперь отчетливо видно черный рисунок на обоях — пейзаж города.        Как же это хорошо, что родители, доверившись мне и моим идеям, разрешили сделать комнату такой, какой я ее видела в своих мечтах. Это радует. Надо ли говорить, что абсолютно вся комната имеет только два цвета: черный и сиреневый?         Черные занавески также с рисунком города позволяют хотя бы ненадолго забыть, что мне в окна с противоположного дома смотрят соседи. Темное стекло стола поблескивает от множества софитов, которые ярко горят на потолке. Отец подарил их на мой 15 день рождения. Взгляд падает на комод возле огромного шкафа, оклеенный кучей наклеек. Над комодом висят мои рисунки, медали и ненавистные постеры хоккейных команд, которые подарил…Не важно кто. Отворачивая голову от стены, промакиваю рукавом кофты глаза, на которых так предательски заблестели слезы. Как это забыть?        Лежа на спине, я рассматриваю глянцевый потолок, в котором отражается вся комната. Смотрю на себя, вдруг замечая что-то странное рядом. Поворачиваю голову — ничего, немного привстаю и смотрю на пол — тоже ничего. Но на потолке было отчетливо видно лицо, ухмыляющееся и довольное, но не человеческое, а какого-то странного существа.        Печально вздохнув и подумав, что это все из-за того, что очень хочется спать, я вернулась к столу и выключила лампу, утешая себя мыслью, что скоро пойду спать. Включаю основной свет в комнате и иду в ванну, залезаю под душ и закрываю глаза. Что-то холодное неожиданно касается меня. Всего-то шторка. Довольная, с трудом дохожу до комнаты и мгновенно проваливаюсь в сон.       Лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в занавесках, отбрасывая на стены причудливые тени. Я открываю глаза именно в тот момент, когда ветер, из незакрытого вечером окна, поднимает занавеску и солнечный свет ярко слепит мои глаза. Протираю глаза и с непривычки оглядываюсь, понимая, что спала в своей родной комнате. В родном доме. В родном городе.       Рывком поднявшись с кровати я закрываю окно и распахиваю занавески, пуская утренний свет в комнату. Поворачиваюсь на месте, все еще осматривая свою обитель и перемещаюсь взглядом к тому самому комоду, где на стене висели маленькие постеры, но больше всех выделялся один — большой постер с изображением какой-то хоккейной команды, а на самом комоде коллекция шайб, собранных еще давным давно на хоккейных коробках Подольска.       Расстояние от окна и комода было довольно большим. Руки, неожиданно, сами по себе задрожали от нарастающего внутри гнева. Тело никак не реагировало на всплеск этих эмоций, но руки, уже сжатые в кулаки, говорили за себя. Вдруг стало просто невыносимо смотреть на этот постер, который когда-то был особым подарком, символом дружбы и общих воспоминаний.        Пересилив себя и преодолев это расстояние в несколько шагов, я подошла к комоду и схватила постер за края, потянув его вниз, чувствуя, как гвозди царапают стену. Край бумаги сорвался и я лихорадочно швырнула его на пол, возвращаясь к оставшейся части, которая каким-то образом не поддалась моей силе и осталась висеть на одном из гвоздей. Сорвав остатки я, движимая невероятным потоком гнева, разорвала бумагу на несколько частей и кинула их на пол к остальным.        Неожиданно разъяренные чувства сменились на сожаление и я почувствовала, как слезы подступают к глазам. Мутная пелена заслонила взор и упав на колени, я дала волю эмоциям, выпуская все слезы горечи наружу. Еще недавно смахивающие слезы руки вдруг потянулись к разорванному постеру.       — Что я наделала? Нет, нет, нет, — новый поток слез хлестнул с глаз, когда на глаза попался уголок от оторванного постера с подписью «Егорик», написанной маркером. — Егор Щукин, — это имя слетело с губ против собственной воли и после произнесенного слезы прекратили так предательски обжигать щеки. Я поднялась с пола, все еще держа в руках этот кусочек бумаги.        Глубоко вздохнув, я положила его на комод, возле шайб и вышла из комнаты. Мне срочно нужны покинуть эту комнату. Четыре года, как оказалось, короткий срок, чтобы оправиться от этого разрыва. Но я также знала, что должна двигаться дальше.

«flashback»

В комнате царило ощутимое напряжение, когда я и Егор сидели друг напротив друга, а его ненавистный взгляд был направлен на меня. Атмосфера была тяжелой и давящей, как будто воздух был пронизан нашими невысказанными эмоциями. Молчание Егора было красноречивее любых слов, он отказывался уступать, его гордость не позволяла сделать первый шаг. Мы с Егором Щукиным друзья детства, которые всегда мечтали о больших карьерных успехах. Он стремился стать профессиональным хоккеистом, а я успешным спортивным журналистом, чтобы мы всегда шли бок о бок. Были, конечно, мысли тоже начать играть в хоккей, но Егор постоянно говорил: «— У нас в семье хоккеист будет один. Ну может два, смотря кто родится». После нескольких лет упорного труда, Егор наконец-то вступает в городскую хоккейную команду «Медведи». Игры у них были больше любительскими, но все равно начало было положено. С разрешения Щукина я написала шуточный пост в социальных сетях о том, как я «сделала» Егора хоккеистом, а он сделает меня спортивным журналистом, прикрепив совместные фото с его тренировок. Пост завирусился… Несколько минут назад я получила на почту письмо с содержанием о том, что мне предлагают попробовать себя в качестве журналиста в Москве: приглашение на обучение. Мой пост заметила школа журналистики имени Мезенцева. Письмо повергло меня в искренний шок, а вот Щукина обуздала ярость и профессиональная ревность, которая вылилась в нечто ужасное. Я сидела прямо, а руки сложены на груди в защитном жесте. Но как всегда глаза — предатели. В них отражалась вся боль и переживания за этого родного человека. Он сидел наклонившись вперед, его руки были сжаты в кулаки, а лицо было искажено от гнева. Взгляд был холодным и презрительным, он смотрел на меня, как на незнакомку. Это неловкое молчание казалось бесконечным. Напряжение росло с каждой секундой, угрожая взорваться. Комната была подобна пороховой бочке, готовой взорваться от малейшей искры. И тут в порыве ярости Егор обрушился на меня, обвиняя в использовании его для моей собственной выгоды. Он рьяно утверждал, что я лгала о том, что пост был шуточным, только для того чтобы завоевать славу через него.       — Ты просто использовала меня, Захарова! — эти слова резанули слух, когда он закричал, его голос дрожал от гнева. Никогда прежде он не называл меня по фамилии. Ненависть достигла апогея. — Ты притворилась, что заботишься о наших мечтах, думаешь о дальнейшем развитии! А оказалось ты использовала меня в качестве трамплина для собственного взлета?  Я смотрела на него ошеломленно, слезы текли по лицу. Никогда прежде мне не доводилось видеть его таким злым. Злым на меня.        — Нет, Егорик, — прошептала я дрожащим голосом. — Я никогда не использовала тебя. Все что я делала и говорила о нас было искренне. Я бы никогда не стала делать этого. Вспомни как я была рада, когда ты впервые пошел на тренировку к «Медведям». Это все очень дорого мне. Поверь.       — Ты лжешь! — он не слушал меня. Он слишком был ослепенен ненавистью ко мне. — Ты лживая и эгоистичная. Конечно, зачем сидеть в Подольске и ждать, когда я стану хоккеистом, когда можно сразу ускакать в Москву. Ты же этого добивалась, когда писала этот пост? Слова Щукина наносили удары, разрушая мое сердце на миллионы маленьких частиц. В этот момент я не могла поверить, что человек, которым я так дорожила, мог быть таким жестоким.       — Послушай, — умоляла я. — Послушай меня. Я никогда не хотела тебя использовать. Я… Но он был неумолим. Его гнев захватил его, заглушая все разумные мысли. Он не слушал, даже не пытался слушать. Не пытался выслушать.  — Мне плевать на то, что ты говоришь. И не смей называть меня больше Егорик, — рявкнул он, взлохмачивая волосы. — Для тебя я отныне Егор Щукин и не больше.  С этими словами парень развернулся и ушел, оставив меня разбитой и опустошенной.

«the end of flashback»

      Тогда я решила для себя, что не буду больше зацикливаться на прошлом. Но этот постер всегда будет напоминать мне о том, что я потеряла, и о боли, которую мне причинили. Я так и не сказала Егору, что не собиралась принимать это предложение…       Захлопнув дверь в комнату, я оперлась на нее всем телом, стараясь привести внутренне равновесие в порядок, после жестко нахлынувшего воспоминания. Я оставила тот постер там, в комнате, как символ разбитой дружбы и напоминание о том, что даже самые близкие люди могут быть достаточно жестокими, принося много боли…