Колледж вторых шансов

USC Union, бассейн «Акватикус». Среда, 21:30. Вода не была дружелюбной. Она была холодной, химически-резкой и безразличной. Илай плыл брассом медленно, почти церемониально, стараясь, чтобы рука в водонепроницаемом чехле для ортеза не выворачивалась. Каждый гребок отзывался тупым эхом в локте, но это была другая боль — не острая, не рвущая, а глухая, будто что-то внутри медленно растворялось в хлоре. Плавать одной рукой было нелепо и утомительно, но тренер сказал: «Любая активность без ударной нагрузки». Бассейн был пуст. Подземное помещение с низкими сводчатыми потолками, выложенными голубой плиткой, отбрасывало эхо каждого всплеска. Свет от подводных фонарей колыхался на стенах, создавая иллюзию движения. Илай выбрал это время нарочно — поздно, когда даже самые упоротые спортсмены уже разошлись. Он не хотел ничьих взглядов. Ничьей жалости. Он доплыл до бортика, схватился здоровой рукой за холодный кафель, отдышался. Его собственное дыхание было громким в этой гулкой тишине. Он закрыл глаза, положил лоб на край бортика. Вода стекала с волос по спине. Он чувствовал себя одиноким до физической боли. Скрип двери в раздевалку заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся, инстинктивно прикрыв больную руку. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Кейси. Он был в спортивных штанах и тёмной футболке, на плече висело полотенце. Он замер, увидев Илая, будто не ожидал его здесь. — О. Ты тут. Илай кивнул, не в силах выдавить ни слова. Стыдливость за свою неловкость в воде накрыла его с новой силой. — Я... сказал, что подумаю, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я знаю, — Кейси вошёл, дверь за ним медленно закрылась. — Я просто... забыл здесь очки. — Он показал на скамейку у стены, где действительно лежали плавательные очки в ярко-зелёной оправе. Подошёл, взял их. Постоял на месте, глядя на Илая. — Как... ощущения? — Нормально, — соврал Илай. — Вода... помогает. — Вижу, — Кейси не уходил. Он перекинул полотенце через плечо, заложил руки в карманы. Его поза была напряжённой, неловкой. — Я не хотел... мешать. —Ты не мешаешь, — быстро сказал Илай, хотя на самом деле его присутствие било по нервам. Он чувствовал себя обнажённым в прямом и переносном смысле. Уязвимым. — Я почти закончил. — Не из-за меня же, — голос Кейси прозвучал с неожиданной горечью. — Ладно. Не буду мешать. Удачи с... реабилитацией. Он развернулся, чтобы уйти. И в этот момент Илая накрыло. Не гнев. Отчаяние. Чистое, животное отчаяние от одиночества, от этой бесконечной, белой комнаты и холодной воды, от боли, которая не прекращалась ни на секунду, от того, что единственный человек, который, казалось, мог понять, сейчас уходит, потому что он, Илай, не смог произнести двух нормальных слов. — Кейси. Тот остановился, не оборачиваясь. — Я не... — Илай сглотнул ком в горле. — Я не знаю, как это делать. Общаться. Когда... когда всё разваливается. Кейси медленно повернулся. Его лицо в полумраке было неразборчивым. — Никто не знает, Илай. — Ты знаешь. У тебя есть команда. Друзья, наверное. — Команда — это работа, — резко сказал Кейси. — А друзья... — Он махнул рукой, не договорив. — С друзьями сложно, когда ты... другой. Когда ты должен постоянно следить за каждым словом, чтобы не сказать лишнего. Он подошёл к краю бассейна, сел на кафель, свесив ноги в воду, но не касаясь её. Илай остался в воде по пояс, держась за бортик в метре от него. — Ты же не... — начал Илай и тут же замолчал, поняв, что лезет туда, куда не стоит. — Не что? — Кейси посмотрел на него, и в его зелёных глазах вспыхнул вызов. — Не говорю о том, что я гей? Да, я гей. И нет, у меня нет толпы друзей здесь, в Юнионе. Потому что мой отец — шериф в городке, где все друг друга знают, и если слух просочится... — Он не стал договаривать. — Так что да. Я тоже не очень умею... это. Общаться. Когда всё разваливается. Признание повисло в воздухе, тяжёлое и опасное. Илай почувствовал, как по спине пробежал холодок, не от воды. Он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил это так прямо. В его мире такие вещи были абстракцией, темой для грубых шуток в раздевалке или осуждающего молчания за семейным ужином. А теперь это сидело рядом с ним на кафеле — живое, уязвимое и злое. — Мой отец... — начал Илай, не зная, зачем. — Он бы сказал, что это... неправильно. — Большинство так скажет, — пожал плечами Кейси, но Илай увидел, как сжались его кулаки на коленях. — Это не делает их правыми. — А что делает... правым? — спросил Илай с искренним, мучительным любопытством. Он не спрашивал о сексуальности. Он спрашивал о жизни. О выборе. О том, как жить, когда все твои ориентиры рухнули. Кейси долго смотрел на воду, на отражение колышущегося света. — Честность, наверное. Даже если она тебя ломает. Лучше быть сломанным и честным, чем целым и... фальшивым. — Он посмотрел на Илая. — Твой дед был честным. И его сломали. Но разве ты предпочёл бы, чтобы он был другим? Чтобы он молчал и был «целым»? Илай покачал головой. — Нет. — Вот и всё, — Кейси вздохнул. — Иногда цена честности — одиночество. Или боль. Или и то, и другое. Они сидели в молчании, нарушаемом только тихим плеском воды. Илай смотрел на профиль Кейси — на упрямый подбородок, на веснушки на носу, на длинные, влажные от сырого воздуха ресницы. Он думал не о том, что тот гей. Он думал о том, насколько он... настоящий. В своей злости, в своей боли, в своей уязвимости. В отличие от него самого, который годами играл роль «сына», «звезды», «парня с перспективой», а внутри был пустым и испуганным. — Мне страшно, — вдруг сказал Илай, и слова вырвались сами, тихим шёпотом, будто он признавался воде. Кейси повернул к нему голову. — Чего? — Всё. Что рука не срастётся. Что я никогда больше не буду играть. Что отец... что он прав. Что я неудачник. Что эта история с фабрикой... что мы ничего не найдём, или найдём, и это всё разрушит. Или что мы правы, и тогда... тогда придётся что-то с этим делать. А я не знаю что. — Он замолчал, переводя дыхание. Голос дрожал, и он ненавидел себя за это. — Я не знаю, как жить без... без бейсбола. Без этого. Кейси слушал, не перебивая. Потом медленно спустился в воду, не снимая футболки и штанов. Подошёл ближе. Вода была ему по грудь. — А кто знает? — сказал он просто. — Никто не знает, как жить. Мы все просто... импровизируем. Притворяемся, что у нас есть план. Он стоял так близко, что Илай чувствовал исходящее от него тепло, контрастирующее с холодной водой. Он видел капли влаги на его ресницах, видел, как намокшая ткань футболки облепила его плечи и грудь. Внутри что-то сжалось — не отвращение. От страха. Страха перед этой близостью, перед этой откровенностью. Перед тем, что это может означать. — Ты... — начал Илай и отступил на шаг, наткнувшись спиной на бортик. — Ты не должен... — Что? — Кейси нахмурился. — Не должен что? Говорить с тобой? Быть рядом? Извини, я думал, мы... товарищи по несчастью. Или я ошибся? В его голосе прозвучала обида. Илай понял, что снова всё испортил. Снова оттолкнул. — Нет, не ошибся, — быстро сказал он. — Просто... я не привык. К тому, чтобы кто-то... видел. — Видел что? — Это. Слабость. Кейси покачал головой, и на его губах появилась кривая, печальная улыбка. — Илай. У нас у всех есть слабости. Даже у крутых парней с бейсбольных полей. Особенно у них. Он отплыл на пару футов, давая ему пространство. Движение было плавным, естественным. Он принадлежал воде так же, как и площадке. — Я не буду тебя давить. Если хочешь побыть один — скажи. Я уйду. Но если хочешь... просто помолчать с кем-то рядом... я могу посидеть там. — Он кивнул в сторону скамеек. Илай смотрел на него. На этого парня, который был так силён и так раним одновременно. Который предлагал что-то, чего Илай не мог принять, потому что не понимал, как это называется, и боялся назвать. — Останься, — выдохнул он. — Здесь. В воде. Если... если не холодно. Кейси кивнул. Он отплыл к противоположному бортику, прислонился спиной, запрокинул голову, закрыл глаза. Они не разговаривали. Просто существовали в одном пространстве, в одном холоде, в одной тишине, нарушаемой только их дыханием. И для Илая этого было достаточно. Впервые за долгое время — достаточно. ——— Онлайн-встреча. Четверг, 22:00. Экран разделился на четыре квадрата. Миа выглядела измотанной, у её виска прилипла выбившаяся прядь волос. Дэвид, как всегда, в полумраке. Илай сидел у себя в комнате, свежевымытый, с влажными волосами, пытаясь не думать о вчерашнем вечере в бассейне. Кейси подключился из своей машины, на его фоне было тёмное окно общежития. — Итак, — начала Миа, протирая переносицу. — «ОГ-ВС». Дэвид, что удалось выяснить? Голос Дэвида был ровным, лишённым эмоций, но в нём слышалось напряжение. — Это неофициальная маркировка периода войны во Вьетнам. «ОГ» — «Операция «Грейхаунд». «ВС» — «Вьетнам, снабжение». Была сверхсекретная логистическая программа по поставке «нестандартных» боеприпасов и снаряжения специальным подразделениям через неофициальные каналы, чтобы избежать внимания Конгресса и прессы. Контракты отдавались мелким частным фирмам с минимальным контролем. — «Нестандартных»? — переспросил Илай. —Запрещённых Женевской конвенцией, — уточнил Дэвид. — Напалм определённых модификаций, фосфорных боеприпасов, кассетных бомб с недопустимым процентом неразорвавшихся. А также... — он сделал паузу, — химических веществ для «зачистки территории». «Агент Оранж» и его аналоги производились несколькими химическими гигантами, но логистика и «корректировка» составов для полевых условий отдавались на субподряд. — И «Ланкастер Текстайлз» могла быть одним из таких субподрядчиков, — закончила Миа. — Они имели доступ к химикатам для обработки тканей, печи для плавки металла, изолированные помещения и практически бесплатную рабочую силу в лице заключённых. Идеальное место для перефасовки, маркировки или даже мелкого производства компонентов. — Значит, «груз» — это химическое оружие? — спросил Кейси, и его голос звучал приглушённо. — Или компоненты к нему, — сказал Дэвид. — Дневник Грэма-старшего: «груз почти готов к отправке». Пожарная инспекция находит «легковоспламеняющиеся материалы и химикаты в котельной». Письмо Элеоноры: «блестящий металл» и «запах серы». Серу используют в некоторых составах. А блестящий металл может быть тарой — баллоны, канистры. Илай чувствовал, как его тошнит. Его дед не просто видел страдания людей. Он наткнулся на фабрику смерти. На производство того, что калечило и убивало на другом конце света. И за попытку задать вопросы его уничтожили. — Нужны доказательства, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Не предположения. Конкретика. — Она есть, — неожиданно сказал Дэвид. Все взгляды на экране устремились к его тёмному квадрату. — Я... взломал сервер исторического общества округа Ланкастер. У них есть неоцифрованные архивы. Среди прочего — чертежи фабрики «Текстайлз» 1963 года с пометками о «реконструкции под склады спецназначения». И список химреактивов, закупленных через подставную фирму, связанную с «Грэм и Сыновья». Среди них... компоненты для синтеза иприта и люизита. Боевые отравляющие вещества Первой мировой, но в модифицированном виде они использовались и во Вьетнаме для «зачистки» туннелей. В эфире повисла мёртвая тишина. — Ты... взломал? — медленно переспросила Миа. — Я получил доступ к информации, которая должна быть публичной, — сухо поправил Дэвид. — Я не краду. Я... архивирую. И сейчас я делюсь этим архивом с вами. — На экране у каждого появилось уведомление о новом файле в общей папке. — Там всё. Чертежи. Накладные. Переписка. Оригиналы сканов. — Это же... это уголовно наказуемо, — прошептал Илай. — Уголовно наказуемо было производить иприт, используя труд заключённых, и убивать свидетелей, — парировал Дэвид. Его голос впервые зазвучал с какой-то странной, ледяной страстью. — Я устал быть просто коллекционером. Иногда коллекцию нужно обнародовать. — Но мы же договорились — сначала профессору Грэму, — напомнила Миа, но в её голосе не было убеждённости, только страх. — И что он сделает? — спросил Кейси. — Он сын одного из главных виновников. Даже если он хочет помочь, он связан родством и, возможно, финансами. Он не отдаст это полиции. Он похоронит это ещё глубже. — Тогда что мы будем делать с этим? — Илай смотрел на иконку файла, как на гранату с выдернутой чекой. — Мы студенты. Нас не станут слушать. — Нужен громкий голос, — сказала Миа. Её лицо на экране стало сосредоточенным, расчётливым. — Журналист. Кто-то из серьёзных изданий. Кто сможет это проверить и опубликовать. — Рискованно, — сказал Дэвид. — Если Грэмы до сих пор влиятельны, они могут заблокировать публикацию. Или дискредитировать нас. Или хуже. — А если не рискнуть, то это так и останется нашей маленькой тайной, — резко сказал Кейси. — И мой прапрадед, и твой дед, Илай, и твоя прабабка, Миа, так и умрут «несчастными жертвами». А Грэмы будут и дальше строить тюрьмы и зарабатывать на страданиях. Я не могу с этим смириться. Илай смотрел на Кейси на экране. На его сжатые губы, на огонь в глазах. Он был готов идти до конца. И Илай внезапно понял, что тоже готов. Не из героизма. Из долга. Из той самой честности, о которой говорил Кейси. — Я согласен с Кейси, — сказал он. — Но нужно быть умными. Не бросать всё в сеть. Найти правильного человека. И иметь план на случай, если... если станет опасно. — У меня есть кое-что, — тихо сказал Дэвид. — Зашифрованный дамп всех данных. С таймером. Если со мной... что-то случится, или если я не отменю, файл автоматически отправится в пять крупнейших газет и на несколько федеральных расследовательных органов через неделю. Это страховка. Они снова замолчали, осознавая, во что ввязались. Это была уже не игра в историческое исследование. Это была война с тенью могущественной семьи. — Хорошо, — сказала Миа, и в её голосе появилась сталь. — Я поищу контакты. Есть журналистка в «The State» (главная газета Южной Каролины), которая писала о коррупции в системе частных тюрем. Она может быть заинтересована. Дэвид, подготовь «чистую» версию доказательств для передачи. Без упоминания взлома, только факты. Илай, Кейси — будьте на связи. И... будьте осторожны. Все. После созвона Илай ещё долго сидел перед потухшим экраном. Его сердце бешено колотилось. Страх был сильным, почти парализующим. Но под ним было что-то ещё. Чувство цели. Он делал что-то важное. Не для себя. Для деда. Для всех тех, чьи голоса были заглушены. Он взял телефон. Набрал сообщение Кейси: «Ты прав. Надо идти до конца.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Знаю. Не дадим им замолчать это снова.» Потом, через минуту: «Как рука?» Илай посмотрел на свой ортез. Боль была тупым, привычным фоном. «Ноет. Но терпимо.» «Завтра снова в бассейн?» Илай замер. Его пальцы зависли над экраном. Внутри снова вспыхнула та же тревожная теплота, то же смятение. Он хотел сказать «да». Очень хотел. Но боялся. Боялся этой близости, этих немых вопросов в тишине бассейна. Боялся того, что может почувствовать или понять о себе. «Не знаю. Может, нужно заняться архивом.» — отправлял он и тут же ненавидел себя за эту трусость. Ответа не было долго. Потом: «Понял. Удачи с архивом.» И больше ничего. Илай отшвырнул телефон на кровать. Он встал, начал мерить комнату шагами. Его рука горела. Его мысли путались. Он думал об иприте. О людях, сгоравших заживо от химикатов, которые, возможно, фасовали в подвале той фабрики. Он думал о деде, который пытался остановить это. И о себе. О своей маленькой, никчёмной боли в локте на фоне всего этого ужаса. И о Кейси. О его зелёных глазах, полных решимости и боли. О том, как он сказал: «Лучше быть сломанным и честным». «Честным», — повторил про себя Илай. А что для него честно? Признать, что он боится не только Грэмов и разоблачения? Признать, что его пугает то, что он чувствует к другому парню? Чувства, которые не имеют названия, но от которых сжимается желудок и перехватывает дыхание? Он подошёл к окну. Ночь была чёрной, без звёзд. Где-то там, в Union, Кейси, наверное, тоже смотрел в такую же тьму. Илай представил его одного в его комнате. С его собственными демонами. С его отцом-шерифом, который, наверное, предпочёл бы сына-убийцу сыну-гею. И с его прапрадедом, соучастником убийств. Илай внезапно понял, что его собственная боль, его разрыв с отцом — это детские слёзы по сравнению с тем, что нёс на своих плечах Кейси. И тот всё равно был сильнее. Всё равно шёл вперёд. Он вернулся к кровати, взял телефон. Написал: «Забей. Архив подождёт. В бассейн в 21:30?» Он отправил и зажмурился, как перед выстрелом. Через тридцать секунд: «Будь там.» Илай выдохнул. Он не знал, что это. Дружба? Товарищество? Или что-то, что может привести его в тёмные воды, которых он боится больше, чем любой физической боли? Но он знал одно: в этой войне с прошлым ему нужен был кто-то рядом. И Кейси, со всей своей сложностью и болью, был этим «кем-то». Он лёг на кровать, уставившись в потолок. Завтра. Завтра они снова увидятся. И он постарается не оттолкнуть его. Постарается быть... честным. Хотя бы настолько, насколько сможет. Потому что в мире, где фабриковали иприт и сжигали свидетелей, его маленькие, личные страхи казались ничтожными. И, возможно, именно в преодолении этих страхов и заключался единственный путь к тому, чтобы стать хоть немного похожим на своего деда. Не на героя. Просто на человека, который не отвернулся.