Колледж вторых шансов

Окрестности Роки-Маунта, Северная Каролина. Спустя два дня. Дождь поливал равнину Южной Каролины уже третьи сутки. Он не был яростным, это была не гроза. Это была меланхоличная, изнурительная морось, превращавшая мир в размытую акварель: серое небо сливалось с серой землёй, стволы сосн становились чёрными, жирными полосами, а дорога блестела, как шкура мокрого зверя. Машина Илая скользила по шоссе №378, держа курс на север. За рулём он сидел, вцепившись здоровой рукой в баранку, напряжённый, как струна. Рядом, на пассажирском сиденье, Кейси скрючился, уткнувшись лбом в холодное стекло. Он смотрел на мелькающие за окном придорожные сосны-инвалиды, скрученные ураганом и так и не сумевшие выпрямиться. Молчание в салоне было густым, но не неловким. Оно было уставшим. После вчерашнего созвона, где они вчетвером анализировали страницы из дневника Грэма-старшего, воздух казался выжженным. Правда, которую они держали в руках, была тяжёлой и опасной. Они договорились на время отложить прямую конфронтацию, сосредоточиться на поиске «Проекта» и «груза». А пока — искать другие нити. Кейси нашёл её. В церковных архивах маленькой методистской общины в Роки-Маунт сохранилась запись о пасторе, который в 1964 году активно интересовался судьбой Элеоноры Варгас. Он умер в конце 90-х, но его вдова, миссис Элейн, была жива. И согласилась на встречу. Ехать в Union за Кейси и потом тащиться на север в такую погоду было безумием. Но Илай предложил свою машину и себя в качестве водителя без раздумий. Отчасти — потому что ему нужно было выбраться из своего общежития, из-под гнетущего чувства вины после разговора с отцом. Отчасти — потому что его рука ныла так, что сидеть на месте было пыткой. А движение, пусть и за рулём, создавало иллюзию контроля. — Ещё час, — хрипло сказал Илай, первым нарушая тишину. — Если не собьёмся. — Мы не собьёмся, — Кейси не отрывался от окна. — Навигатор ведёт. И ты водишь... осторожно. В его голосе не было упрёка. Была констатация. Илай водил как старик — медленно, с гипертрофированной внимательностью, постоянно проверяя зеркала. Его тело, лишённое привычной спортивной отваги, теперь цеплялось за безопасность в каждом жесте. — Не хочу, чтобы нас вынесло в кювет, — пробормотал Илай. — С моей рукой... выбраться будет сложно. — Со мной-то проще? — Кейси обернулся, и в его зелёных глазах мелькнула тень старой усмешки. — Я в баскетболе, а не в регби. Это была первая попытка шутки за всю поездку. Илай почувствовал странное тепло в груди, неловкое и приятное одновременно. — Думал, вы, баскетболисты, все как танки. — Только на площадке, — Кейси снова повернулся к окну, но теперь его поза была менее закрытой. — В жизни мы... как все. Хрупкие. Он сказал это так тихо, что слова почти потонули в шуме дождя и дворников. Но Илай услышал. И понял. Он посмотрел на Кейси краем глаза. На его мощные плечи, сгорбленные сейчас под толстовкой, на упрямый затылок, на тонкую, уязвимую линию шеи там, где начинались короткие, тёмно-рыжие завитки волос. Внутри что-то ёкнуло. Непонятное, смутное чувство. Не влечение. Слишком рано, слишком странно. Скорее... признание. Узнавание в другом такой же хрупкости, которую сам носишь в себе, но стараешься скрыть под маской равнодушия или гнева. Илай отвёл взгляд обратно на дорогу. Его пальцы крепче сжали руль. Он ненавидел эту слабость в себе. Ненавидел эту потребность в понимании, в контакте. Отец всегда говорил: «Настоящие мужчины решают проблемы сами. Не ноют. Не ищут плеча». А что, если проблема — это одиночество? Как её решить самому? — Спасибо, — вдруг сказал Кейси, всё ещё глядя в окно. — Что поехал. Я мог бы один, но... как-то спокойнее, когда не один. Илай кивнул, не в силах найти слов. Его горло сжалось. Он боялся, что если заговорит, голос выдаст эту дурацкую, немужскую уязвимость. Они проехали ещё двадцать минут в молчании, но теперь оно было другим. Не тяжёлым. Созерцательным. --- Дом миссис Элейн оказался типичным для южного пригорода — одноэтажный, обшитый белым сайдингом, с верандой, заставленной кадками с умирающими от сырости геранью. Сама она была маленькой, сухой старушкой с пронзительными голубыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Она впустила их в гостиную, пахнущую лавандой, старыми книгами и пирогом с орехами пекан. — Мой Джозеф, — начала она, усадив их на плюшевый диван, — был пастором не только по воскресеньям. Он был пастором каждый день. Особенно для тех, у кого не было голоса. Для бедных. Для иммигрантов. — Она посмотрела на Миа, которая присоединилась к ним по видеосвязи с планшета Кейси, оставшись с дочерью в Ланкастере. Дэвид наблюдал в режиме аудио. — Ваша прабабка, милая, приходила к нему. Несколько раз. Она была напугана. — Вы помните, о чём она говорила? — спросила Миа, её голос из динамика звучал мягко, почтительно. Миссис Элейн наклонила голову, её взгляд ушёл в прошлое. — Она говорила о страхе. Не о страхе перед Богом — перед людьми. Она говорила, что на фабрике происходит что-то плохое. Не просто тяжёлая работа. Что-то... тёмное. Она упоминала подвал. И «драконов», которые там спят. — Старушка вздохнула. — Джозеф думал, это метафора. Что она говорит о зле вообще. Но она настаивала. Говорила, что «драконы» блестят и пахнут серой. И что за ними приходят «рыцари в чёрном», чтобы их забрать. «Драконы, которые блестят». «Пахнут серой». «Рыцари в чёрном». — Оружие? — тихо предположил Дэвид в наушниках Кейси. — Блестящий металл. Сера — компонент пороха. «Рыцари в чёрном» — военные или охранники. — Она говорила, что добрый человек из котельной, мистер Картер, пытался «накормить драконов», — продолжила миссис Элейн, глядя уже на Илая. Её взгляд был полон странной, материнской печали. — Но что «страж у пещеры» следил за ним. «Страж у пещеры». Надзиратель Маллой. — А потом... пожар, — сказала миссис Элейн, и её голос дрогнул. — Джозеф был в ярости. Он пошёл к шерифу, к мэру. Требовал настоящего расследования. Ему вежливо улыбались и говорили, что всё уже решено. А потом... потом к нам приходил мистер Грэм. Управляющий. С двумя такими... грубыми мужчинами. Он не угрожал. Он просто спросил, здоров ли наш сад, и не нуждается ли наша церковная крыша в ремонте. И предложил пожертвование. Очень щедрое. — Она замолчала, её тонкие пальцы теребили край вязаной салфетки. — Джозеф отказался. Но после этого... его перестали звать на городские собрания. К нам перестали ходить некоторые прихожане. Те, кто работал на Грэмов. Он понял, что бороться бесполезно. Это сломало его. Он умер от инфаркта через пять лет. Я всегда думала... от бессилия. Гостиная погрузилась в тяжёлое молчание. Было слышно только тиканье старинных часов на камине и завывание ветра за окном. Они получили ещё один кусочек мозаики. Не документальное доказательство, но живое свидетельство. Систему давления, коррупции, страха. — У вас... не сохранилось ничего? — осторожно спросил Кейси. — Записок пастора? Дневника? Миссис Элейн медленно поднялась, пошла к старинному секретеру. Её движения были скованными, болезненными. Она достала небольшой, потёртый блокнот в кожаной обложке. — Его проповеди. Иногда он записывал мысли. Возможно... — она протянула блокнот Кейси. — Возможно, здесь есть что-то. Я глазами уже плохо вижу. Вы посмотрите. И... оставьте себе. Джозеф хотел бы, чтобы правда когда-нибудь восторжествовала. Кейси взял блокнот как что-то священное. — Спасибо, миссис Элейн. Огромное спасибо. — Не благодарите, — она махнула рукой. — Просто... будьте осторожнее, чем был мой Джозеф. У драконов, даже старых, могут быть длинные когти. --- Обратная дорога началась в сумерках. Дождь наконец стих, сменившись ледяной моросью. Илай включил печку. В салоне пахло мокрой одеждой, старым кожаным блокнотом и пирогом, который миссис Элейн насильно вручила им с собой. Они молчали первые полчаса, оба переваривая услышанное. Илай чувствовал странное опустошение. Каждый новый факт не приносил облегчения. Он только добавлял тяжести. Его дед пытался «накормить драконов». Помочь тем, кого использовали и убивали. И за это его убили. Всё было настолько чудовищно бессмысленно и в то же время логично в своей алчной жестокости. — Ты в порядке? — спросил Кейси, наливая терпкий, тёмный кофе из термоса в пластиковый стаканчик. Протянул Илаю. Илай взял стаканчик, кивнул. Пальцы их ненадолго соприкоснулись. Кейси — тёплые, шершавые от спорта и, вероятно, от нервной привычки теребить что-то. Илая — холодные, несмотря на печку. — Да. Просто... много. — Он сделал глоток. Кофе был горьким и обжигающим. — Твой предок. «Страж у пещеры». Тебе тяжело это слушать? Кейси фыркнул, но в звуке не было веселья. — Каждый раз, как нож под рёбра. Но я должен это слушать. Чтобы знать. Чтобы никогда... ни в чём, даже в мелочи, не быть на него похожим. — Ты на него не похож, — сказал Илай и тут же внутренне сжался. Зачем он это сказал? Это звучало так... лично. Кейси посмотрел на него. В свете приборной панели его лицо казалось загадочным, а глаза — очень тёмными. — Откуда ты знаешь? Мы почти не знакомы. Илай почувствовал, как кровь приливает к щекам. К счастью, в полумраке это было не видно. — Видно, — буркнул он, уставившись на дорогу. — По тому, как ты говоришь об этом. С болью. Он бы не чувствовал боли. Для него это была бы просто... работа. Кейси не ответил. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Но Илай видел, как его челюсть напряглась, как он сжал кулаки на коленях. — Иногда я думаю, а что, если эта... жестокость, это равнодушие — в крови? — тихо произнёс Кейси, не открывая глаз. — Что если я просто ещё не дошёл до той черты, где они проявятся? — Не говори ерунды, — резко оборвал его Илай. Сам удивился своей резкости. — Ты не жестокий. Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты уязвимый. Жестокие люди не бывают уязвимыми. Они защищены своим... чёрствым дерьмом изнутри. Кейси открыл глаза и посмотрел на него. Долгим, изучающим взглядом. Потом уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — «Чёрствое дерьмо изнутри». Поэтично. Должно быть, ты на литературе специализируешься. Илай почувствовал, как напряжение спадает. Он даже хмыкнул. — Бизнес-администрирование. Но я способный. Ещё полчаса они ехали в тишине, но теперь она была почти комфортной. Потом Кейси открыл блокнот пастора, включил свет над сиденьем и начал листать. — Здесь... в основном проповеди. О милосердии. О справедливости. — Он пролистал дальше. — А вот... что-то похожее на заметки. Он начал читать вслух, его голос в темноте салона звучал ровно, задумчиво: «18 октября 1964. Беседа с Э.В. (горничная с «Текстайлз»). Говорит о страхе. Упоминает «спецгруз» для армии? Или не для армии? Говорит, что мистер К. (кочегар) видел маркировку на ящиках: «ОГ-ВС» и цифры. Спрашивал у инженера, что это. Инженер сказал, чтобы он не лез не в своё дело, иначе «сгорит вместе со своим углём». Угроза?» «ОГ-ВС», — мгновенно отозвался Дэвид в наушниках. — Может быть аббревиатурой. Ищу. «ОГ» — может, «особый груз». «ВС» — «военный склад»? Или «Вьетнам, снаряжение»? «1 ноября. Разговор с шерифом К. Намёки на то, что «Текстайлз» выполняет важный заказ для «национальной безопасности». И что «непрофессиональные вопросы» могут быть расценены как саботаж. Шериф посоветовал мне сосредоточиться на душах, а не на ящиках. Чувствую, за мной следят.» «12 ноября. Э.В. не пришла. Беспокоюсь. Звонил на фабрику — сказали, что она уволилась и уехала. Не верю. Пытался найти мистера К. — тоже нет. Что-то готовится. Чувствую бурю.» Последняя запись была датирована 17 ноября, днём после пожара: «Трагедия. Господи, прости моё малодушие. Я видел зло, подступающее, и не сумел его остановить. Теперь одиннадцать жизней. И молчание, которое громче любого крика. Они убили их. Я в этом уверен. Но у меня нет доказательств. Только этот дневник. И страх. Страх за Элейн. За нашу общину. Иногда кажется, что единственный способ выжить — это молчать. Но разве молчание — не соучастие?» Кейси замолчал. В салоне было слышно только шипение печки и шум покрышек по мокрому асфальту. — «ОГ-ВС», — повторил Илай. — Армейский груз. Значит, «Проект» был связан с военными. Контрабанда оружия? Или что-то другое? — И твой дед увидел маркировку, — тихо сказал Кейси. — И начал задавать вопросы. И его пригрозили сжечь. Буквально. Он закрыл блокнот, положил его на колени. Сидел, смотря в темноту за окном. — Знаешь, что самое мерзкое? — сказал он после паузы. — Что они прикрывались «национальной безопасностью». Убивали людей, а себя считали патриотами. Делали грязную работу и называли это службой. — Мой отец, — с трудом выдавил Илай, — он, наверное, предпочёл бы, чтобы дед был таким «патриотом». Молчал и делал, что велят. А не лез со своим... милосердием. Он не планировал говорить это вслух. Слова вырвались сами. — А ты? — спросил Кейси, поворачиваясь к нему. — Ты бы предпочёл? Илай долго молчал. — Нет, — наконец сказал он. — Я бы предпочёл, чтобы он выжил. Но раз уж не выжил... я рад, что он был тем, кем был. Даже если это стоило ему жизни. Это... честно. — Да, — просто сказал Кейси. — Честно. Они подъезжали к развилке, где Илаю нужно было свернуть на юг, в Самтер, а Кейси — на запад, в Union. Ещё час пути вместе, и потом — снова по своим углам. — Слушай, — неожиданно сказал Кейси, когда поворот на Union уже показался вдалеке. — У меня... есть ключ от спортзала в Union. Там есть бассейн. Ты говорил, что тебе можно плавать. Для реабилитации. Илай вздрогнул. Предложение застало его врасплох. — Я... — он запнулся. — Там же твоя команда тренируется. Неудобно. — Команда тренируется утром. Вечером зал пустой. Кроме охраны, но он меня знает. — Кейси говорил быстро, будто боясь, что передумает. — Просто... если хочешь. Рука же болит. А вода... помогает. Мне после травм всегда помогало. Илай почувствовал, как внутри что-то ёкнуло снова. Тепло и тревога одновременно. Он не привык к такой... заботе. От парня. От кого-то, кто был практически незнакомцем. — Я подумаю, — сказал он, и голос прозвучал резче, чем он хотел. Кейси отвёл взгляд, кивнул. — Конечно. Просто идея. Наступила неловкая пауза. Илай ненавидел себя в этот момент. За свою скованность. За этот автоматический, заученный отцом барьер, который он возводил между собой и любым проявлением доброты, особенно от другого мужчины. Это было глупо. Контрпродуктивно. — Спасибо, — насильно выдавил он. — Я... ценю. Просто нужно расписание сверить. — Ага, — сказал Кейси без выражения. Они доехали до точки расставания. Илай остановил машину на пустынной парковке у заправки. — Ладно, — Кейси собрал свои вещи, блокнот пастора. — Спасибо за... за компанию. И за руль. — Не за что, — сказал Илай, глядя прямо перед собой. Кейси открыл дверь, хлынул холодный, влажный воздух. — Держи в курсе. Про руку. — Тоже, — кивнул Илай. Кейси вышел, хлопнул дверью. Через секунду его собственная, видавшая виды Toyota вырулила с парковки и скрылась в ночи, в сторону Union. Илай сидел в тишине своей машины, слушая, как остывает двигатель. Он чувствовал себя идиотом. Кейси предлагал просто помощь. Дружескую, товарищескую. А он отреагировал как... как что? Как будто ему предложили что-то неприличное. Он резко завёл машину и тронулся с места. В голове крутились обрывки фраз, образов. Глаза Кейси, когда он говорил о жестокости в крови. Его улыбка, редкая и настоящая. Его пальцы, тёплые на его холодных. «Прекрати, — приказал себе Илай. — Просто стресс. Одиночество. Не выдумывай». Но где-то глубоко, под толщей страха, гнева и боли, шевельнулось что-то ещё. Не названное. Не признанное. Просто — тихое, одинокое желание не быть таким одиноким. И смутное, пугающее понимание, что человек, который, казалось бы, мог это понять, был... другим. Не таким, как он. И это «не такое» пугало его не потому, что было чужим. А потому, что отзывалось в нём самом каким-то тёмным, запретным эхом, которого он боялся больше всего. Он включил радио. Грубая, агрессивная музыка кантри заполнила салон, заглушив мысли. Он увеличил громку. Ему нужно было добраться до своей комнаты. Лечь. Выключиться. Завтра — новый день. Новые поиски. Новые битвы. А это... это было просто мимолётной слабостью. Продуктом усталости и эмоционального истощения. Ничем более.