Истинные формы

Я же своей рукою

Сердце твоё прикрою,

Можешь лететь и не бояться больше ничего.

***

Это произошло во время их, наверное, третьей встречи. Нанами загнал Махито в тупик на заброшенной станции метро. Семь к трём сработало безупречно. Проклятие было измотано, его форма дрожала, пытаясь удержаться. Идеальный момент для финального удара. Тесак, заряженный концентрированной проклятой энергией, занесён для последнего удара… Махито, прижатый к стене, смотрел на него. В его взгляде не было страха, а лишь какое-то невыносимое ожидание, смешанное с восторгом. В его правом сером, а левом синем глазах отражались искорёженные проклятиями люди, которых он то и дело бросал перед Нанами, пока убегал от него несколько минут назад. — Да! — выдохнул Махито, и в его голосе была какая-то жуткая благодарность. — Вот оно! Совершенный, логичный финал! Докажи свою правоту, Нанами-сан! Преврати меня в ничто! И в этот миг Кенто Нанами… засомневался. Это была не физическая неспособность. Это был сбой в его собственной голове. Вдруг его пронзила странная, абсурдная мысль: «Если я убью его сейчас, наш разговор закончится. Этот уникальный, раздражающий, единственный в своём роде… собеседник исчезнет». Уничтожить Махито было бы правильно эффективно и рационально. Но теперь это казалось ему ещё и… досадно. Как выбросить самую интересную книгу, не узнав развязки. Тесак в его руке дрогнул. И вместо того, чтобы нанести смертельный удар, Нанами развернул клинок плоской стороной и со всей силы ударил Махито в грудь, отшвырнув его прочь в бетонную стену. Удар был оглушительным, но не смертельным. Энергия рассеялась, лишь повредив форму проклятия, но не уничтожая его суть. Махито, врезавшись, на мгновение распался в брызги, прежде чем с трудом собраться обратно. Он лежал, смотря на потолок в изумлении. На его лице не было боли — было полнейшее, абсолютное недоумение. — …Почему? — его голос был хриплым шёпотом. — Ты… просчитался? Ты? Нанами уже ненавидел себя за эту слабость. Он злился не на Махито, а на самого себя, на свою иррациональность. Он повернулся, чтобы уйти, не отвечая. — Ты пожалел меня? — крикнул ему вслед Махито, пытаясь подняться на локтях. В его тоне впервые не было насмешки. Была какая-то детская, чистая растерянность. — Но… это же напрасно. Ты нарушаешь свои же правила. Нанами остановился, не оборачиваясь. — Считай это рискованной инвестицией, — бросил он через плечо, сам толком не понимая, что говорит. — Мне ещё нужно доказать тебе, что твоё «искусство» ничего не стоит. Полная безвкусица! И он ушёл, оставляя Махито одного в полуразрушенном зале.

***

Для Махито это стало поворотным событием. Его обычно били, ранили, почти уничтожали. Но его никогда не щадили. В акте «жалости» (хотя он и ненавидел это слово) он увидел не слабость, а невероятную сложность. Нанами, человек правил, нарушил их все ради него. Или, по крайней мере, ради возможности продолжения их чего-то. Махито это задело за живое. Этот момент перевернул всё. Но одной догадки было мало. Ему, существу, живущему экспериментами, требовалось подтверждение. Ему нужна была ясная, мгновенная реакция. И он придумал, как её получить. Он знал об учениках Нанами и об одном — особенном. Юджи Итадори. Ходячая аномалия, носитель Сукуны. Идеальная мишень. Махито выследил Итадори на окраине города, где тот расправлялся со стаей низших проклятий. Парень был силён, быстр, безрассудно добр. Совершенная противоположность Нанами. И, как понял Махито, его слабое место. — Ого! Да тут настоящая звёздочка! — весело прокричал Махито, появившись на стене рядом. Итадори мгновенно принял боевую стойку, почувствовав колоссальную, липкую энергию. — Ты… Махито! — В яблочко! Рад, что меня помнят! — Махито не атаковал сразу. Он играл. Уворачивался от ударов Итадори с преувеличенной лёгкостью, комментируя его технику. — Какой напор! Какая прямота! Совсем не как у твоего учителя… того, что в костюме. Скучного. — Заткнись про Нанами-сэнсэя! — рявкнул Итадори, ускоряясь. — Ах, он твой сэнсэй? — глаза Махито блеснули. Он позволил следующему удару слегка задеть своё плечо, форма на мгновение поплыла, а затем восстановилась. — Интересно… а что он почувствует, если я… немного изменю форму его любимого ученика? Игра кончилась. Движения Махито стали резкими, точными и безжалостными. Он не старался убить. Он старался ранить. Опасно, болезненно, показательно. Он превращал свою руку в шипастый хлыст, целясь не в жизненно важные органы, а в конечности, стараясь обездвижить, оставить глубокие, болезненные, но не смертельные порезы. — Стой! Держись, Итадори! — кричала с крыши здания Маки, которая прибыла с подкреплением, но Махито был слишком быстр. — Не мешайте! — он отшвырнул Маки мощным ударом трансформированной руки, не отводя взгляда от Итадори. Его цель была одна. — Это же не смертельно! Просто… искусство! Хочешь увидеть, как я могу изменить твою душу, Итадори-кун? Сделать её… интереснее? Он поймал парня за руку. Его пальцы начали светиться сиреневым светом. Итадори закричал — не от боли, а от ужасащюго ощущения, как его собственная плоть, его сущность начинала течь, подчиняясь чужой воле. И в этот момент пространство рядом с ними вздрогнуло. Воздух сдавленно завизжал, рассечённый невероятно точным ударом. Тесак Нанами, движущийся по безупречной траектории, обрушился на руку Махито, вынуждая того отпустить Итадори и отпрыгнуть назад на десяток метров. Нанами встал между ними. Его расстегнутый пиджак развевался, лицо было каменным, но в глазах бушевала не холодная ярость, а чистое, первобытное пламя. Он даже не оглянулся на Итадори, его взгляд был прикован к Махито. — Нанамин! — выдохнул Итадори, хватая свою искалеченную, но уже медленно возвращающуюся к норме руку. — Уходи. С Маки. Сейчас, — тон Нанами был резким и нетерпящим возражений. Как только ученики отступили, пространство вокруг Нанами и Махито сгустилось и сузилось. Это был не полноценное расширение территории, а нечто вроде барьера, отсекающего всё лишнее. Уединенная зона, созданная яростью одного и любопытством другого. Махито смотрел на Нанами, и его лицо озарилось восторгом чистой, неомрачённой победы. Он вытер несуществующую кровь с губ. — Вот и ты, — прошептал он с благоговением. — Я знал, что ты придёшь. Как только коснусь его. Ты не смог бы игнорировать. Это было бы напрасно — оставить такого ценного кадра без защиты. — Ты сделал это нарочно, — констатировал Нанами. — Конечно! — Махито рассмеялся, раскинув руки. — Мне нужно было твоё внимание. Полное, безраздельное. Не на поле боя по случаю, а здесь и сейчас. Ты всегда прячешься за долгом и правилами. Мне нужно было найти лазейку. И я нашёл. Это ученики, твоя зона ответственности, особенно этот розововолосый мальчишка. Это мило. Нанами шагнул вперёд. Его аура давила на барьер, заставляя его трещать. — Ты рискуешь всем ради такой дешёвой провокации? — Дешёвой? — Махито надул наигранно обиженно губки. — Я всё рассчитал! Это был план! И он сработал. Ты здесь. Только мы. Он приблизился, игнорируя смертельную опасность, так как от Нанами несло силой и смертью сейчас. — Видишь ли, после того раза, на станции, мне нужно было убедиться, что это не случайность, а закономерность. Твоя новая, странная последовательность, связанная со мной. И вот… ты прибежал. Не как маг на задании. А как кто? Нанами не ответил. Он просто исчез с места — и появился перед Махито, его удар снёс половину стены сзади них. Махито ушёл в трансформацию, смеясь. — Да! Вот! Это не просто долг! В этом есть личное, да? Я тронул твоё. И тебе это не нравится. Ты хочешь наказать меня, но не устранить угрозу. Именно наказать. За то, что я рискнул, — Махито дразнил Нанами. Бой был яростным и тихим. Только звуки ударов, свист рассекаемого воздуха и сдержанное, довольное хихиканье Махито. Он почти не атаковал. Он принимал удары, уворачивался, изучал каждую эмоцию на лице Нанами, каждый всплеск гнева. В конце концов, прижав его к земле, Нанами снова занёс тесак. Рука не дрогнула. Но в его глазах не было желания убить. Было что-то другое. Раздражение. Досада. И то самое признание, которого так жаждал Махито: да, ты добился своего. Ты меня вывел. — Больше никогда не подходи к ним, — сквозь зубы проговорил Нанами. Махито, лежащий под тесаком, улыбался своей самой искренней, самой жуткой улыбкой. — Ладно, — легко согласился он. — Они были просто инструментом, исполняющим свою функцию. Мне больше не нужны твои ученики, Нанами-сан. Теперь у меня есть прямой путь к тебе. Ты сам мне доказал, что он работает. Нанами отступил, позволив ему подняться. Он чувствовал, как проиграл что-то важное, даже не нанеся последний удар. — До скорого, — бросил Махито, растворяясь в тени, его голос звучал как эхо. — Теперь, когда лёд тронулся… давай встретимся просто так. Без свидетелей и посредников. Нанами долго стоял на опустевшей улице, слушая, как сирены скорой помощи приближаются к этому месту. В груди клокотало непривычное чувство — смесь ярости, от чувства невыполненного долга и того самого, назойливого, опасного интереса, который он в себе пока не признавал. Махито не просто спровоцировал его, а доказал, что между ними существует связь, которую Нанами больше не может игнорировать. И что теперь проклятие будет использовать эту связь нещадно и точно, зная, что найдёт отклик.

***

Дождь струился по окну квартиры Нанами, превращая ночной Токио в размытое полотно огней. Кенто отхлебнул виски, но сегодня его обычная вечерняя рутина была окрашена чем-то иным. Навязчивым воспоминанием. О стежках и шрамах на бледной коже, о заинтересованном взгляде разноцветных глаз, о его предложении встретиться просто так. «Он изучал меня. Не только как противника. Как замысел или план, как концепцию чего-то». Это было странно и беспокояще. Приглашение от проклятия так и стояло звоном в ушах. Надо было что-то делать. Нанами быстро собрался и отправился в старую заброшенную больницу. У него появилась кое-какая идея. Он догадывался, что Махито отслеживает его энергетический след. Вместо того чтобы скрываться, Нанами намеренно оставляет свой след в месте, где концентрация низших проклятий аномально высока. Он знал про такие места в городе, их обычно оставляли для учеников, как тренировочное или проверочное поле. Нанами методично и холодно начал очищать территорию, но не до конца. Он оставил одно, самого слабое проклятие в живых, привязав к нему простой артефакт — кусок ткани, которой обёрнут тесак, пропитанный его энергией. Махито, почуяв знакомую энергию, появляется не сразу, а через пару часов. Он нашёл Нанами, сидящим на старой ржавой каталке в коридоре. — Скучное место для свидания, — капризно заявил Махито. — Это не свидание. Это деловая встреча, — возразил холодным тоном Нанами, не глядя на него, поправляя очки. — Ты хотел моего внимания. Я даю тебе возможность его получить. Но на моих условиях. Завтра. На нашем месте на заброшенной станции метро. Придёшь? — Нашем? — Махито воспылал. Но Нанами слез с каталки и пошёл на выход. — Я буду там ровно в 19:00. Учти, не люблю, когда опаздывают, — скрылся в темноте коридора.

***

С той самой встречи благодаря Итадори, Махито решил начать «стараться» с новой чудовищной уверенностью. Теперь он знал, что его внимание — не игра в одни ворота. Это был диалог. И Махито намеревался быть в нём самым интересным собеседником. Они встретились на той самой станции метро, где всё началось. Махито ждал его, сидя на краю разрушенной платформы, свесив ноги в тёмную пустоту туннеля. Он не обернулся, когда шаги Нанами отозвались эхом под сводами. Уже увидев Нанами, он поднялся. Движения его были плавными и изящными. Без предисловий он подошел к нему вплотную и открыл своё пространство. Кенто даже глазом не успел моргнуть, как оказался на территории проклятия. В силу привычки он схватился за тесак. Однако когда он огляделся, он увидел бесконечный выставочный зал. На стенах висели «шедевры»: застывшие в вечном ужасе скульптуры из человеческих душ. — Я начал новую серию! — объявил Махито, появляясь из тени одной из инсталляций. Его улыбка была шире, заинтересованнее. — Вдохновлённую тобой. — Лесть мне не нужна, — буркнул Нанами, но его взгляд скользнул по стенам. Среди хаотичных форм он с удивлением заметил несколько геометрически точных фигур: искажённый куб, сферу с идеальным разрезом 7:3. — Твоё искусство — лишь пачканье стен, — пробормотал он себе под нос. — Присмотрись! Я экспериментирую с ограничениями, с правилами. Скучно, — он сделал театральную паузу, — но очаровательно скучно. В этом есть своя чистота. Он подошёл ближе, словно куратор к ценителю. — Ты говорил о безвкусице. А что есть вкус, Нанами-сан? Умение следовать инструкциям и нормам? Твои нормы — результат и порядок. Мой — истина формы. Мы оба своего рода перфекционисты. — Не сравнивай нас, — голос Нанами прозвучал резко, но без привычной плоской интонации. В нём была струнка раздражения, которую Махито мгновенно уловил. — Почему нет? — Махито склонил голову. — Мы оба тратим время на то, во что верим. Ты — на поддержание шаткого порядка. Я — на создание вечного беспорядка. Разве это не две стороны одной медали? Хаос и порядок… они так жаждут друг друга. Его рука, пластичная и опасная, на мгновение потянулась к лицу Нанами, не касаясь, а как бы ведя рукой по его ауре, вниз, к его напряжённой челюсти. — Твоя душа… она такая упорядоченная. Такой красивый, крепкий каркас. Мне интересно, какой звук она издаст, если её… слегка надломить. Не сломать. Просто дать свету проникнуть внутрь. Нанами отшатнулся, но не для атаки. Это был жест почти инстинктивный. — Твои метафоры отвратительны. — А твоё лицо говорит, что ты их понимаешь, — парировал Махито, и в его глазах вспыхнул азарт. — Тебе тоже интересно. Интересно, что я увижу, если коснусь тебя. Обстановка снова накалялась, но не так, как это было обычно. Какой-то необъяснимый магнетизм был между этими двумя… Бой, который завязался, был странным, медленным, почти танцевальным. Махито атаковал не для убийства, а для проверки своих предположений. Его пальцы, превращающиеся в щупальца, стремились не пронзить, а обвить запястье Нанами, изучить пульс. Его удары были направлены на то, чтобы сорвать пиджак, развязать галстук — обнажить человека под формой. А Нанами… Нанами отвечал с непривычной яростью, с жаром, который отбрасывал все его «соотношения». Он бил так, чтобы ранить, чтобы оставить новые шрамы и отметины на этом идеальном, смазливом, насмешливом лице. Он хотел доказать, что его порядок сильнее. В какой-то момент, прижав Махито к стене тесаком у горла, Нанами оказался так близко, что видел каждый стежок на сшитых лоскутах его светлой кожи. Чувствовал странное, нечеловеческое тепло, исходящее от него. Дыхание Махито было ровным, а в его взгляде не было страха. Было ликование и любопытство. — Вот, — прошептал Махито, не боясь пореза. — Вот он, гнев. Не скука, не расчёт. Чистая, неподдельная эмоция. Это из-за меня? Я тронут. — Замолчи. — Нет. Это прекрасно. Ты становишься настоящим. Для меня, — прошипел он в губы Кэнто. И тогда Махито расслабился окончательно. Его форма слегка потекла, обмякнув, доверяя остроте клинка. Его взгляд стал мягким, почти томным. — Хочешь знать, что я чувствую, глядя на тебя, Нанами-сан? — его голос стал низким, интимным, звучащим в тишине территории. — Как будто я нашел алмаз в груде угля. Его так хочется огранить… но и просто держать в руке — уже наслаждение. Ты — самый сложный и самый честный экземпляр, который я когда-либо встречал. Нанами почувствовал, как его рука дрогнула. Эти слова не были ложью. В них была чудовищная, извращённая искренность. Это было даже хуже, чем ненависть, потому что он сам чувствовал нечто подобное. Он отступил, опустив тесак. — Между нами не может быть ничего, кроме смерти. — О, какая банальность! — Махито рассмеялся, поправляя свою форму. — Между нами уже есть понимание и желание. Ты желаешь меня уничтожить. Я желаю тебя… преобразить. Разве это не похоже? Оба желания направлены на то, чтобы кардинально изменить объект интереса. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени. — Я не буду тебя сегодня ломать. Искусство требует терпения. Я буду ждать, пока ты сам не захочешь показать мне свою истинную форму. До следующей встречи, Нанами-сан. И он исчез, оставив Нанами одного среди кошмарной галереи. Рука мага сжимала рукоять тесака так сильно, что костяшки побелели. В ушах звенел тот интимный шёпот. В памяти горел взгляд, полный не ненависти, а жадного, всепоглощающего интереса. Территория растаяла также быстро, как и появилась. Нанами отправился домой, в свою пустую, идеально чистую квартиру. И впервые за долгие годы тишина здесь показалась ему не комфортной, а пустой. Он долго стоял и просто смотрел на своё отражение в тёмном окне. «Ты становишься настоящим. Для меня». Это было опаснейшее из возможных проклятий. И, к своему глубочайшему смятению, Кенто Нанами понимал, что у него нет от него защиты, он уже отравлен им. Он привык всё держать под контролем, умел рассчитать и предугадать, противостоять любым проклятым техникам, но как защититься от того, что происходит у него внутри? Эта путаница, это тягучее влечение были опаснее любого боя, потому что враг был уже частью его самого. С этих пор их стычки стали ритуалом. Каждая — меньше о битве, больше о диалоге. Махито приносил «подарки»: скульптуры, всё более геометричные, но с трещиной внутри. Нанами разрушал их с яростью, в которой было всё меньше холодного расчёта.

***

Сознание возвращалось к Нанами обрывками. Сначала — резкая, обжигающая полоса огня на боку. Потом — вкус меди на языке и свинцовая тяжесть в конечностях. И только затем — память. Засада. Не хаотичное, как обычно, нападение, а слаженная атака. Кто-то направлял их. Нанами справился, конечно. Семь к трём сработало, как всегда. Но в последний момент, когда он вычислял траекторию отскока от бетонной стены, в его расчёт вкралась микроскопическая ошибка — рассеянность. Миг, когда его взгляд, вопреки всему, искал не следующую цель, а… другой силуэт. Сознание выхватило из памяти линии шрамов на бледной коже, усмешку в полутьме. И этого мгновения хватило. Коготь одного из проклятий, больше похожий на шип, прошёл по касательной, но и этого хватило. Разрез от рёбер до бедра был не самым страшным. Страшна была липкая, едкая энергия, которую он впустил. Она, как коррозия, разъедала края раны и глубже, пожирая его собственную проклятую энергию, блокируя её плавную циркуляцию. Его техника, выверенная, как швейцарские часы, дала сбой. Тесак в его руке отяжелел, будто налился свинцом. Он отступил, добив последнего противника уже на чистой, животной ярости, и только потом позволил боли накрыть себя с головой. Ноги сами понесли его прочь, подальше от взглядов, от возможного преследования. Он шёл на автопилоте. Пустое офисное здание. Его шаги гулко отдавались в вестибюле, заваленном битым стеклом и обломками гипсокартона. Он почти на ощупь добрался до стены в дальнем углу, где тень была гуще, и медленно, со стоном, который он тут же подавил, сполз по ней на пол. Бетон был холодным, и этот холод на секунду притупил жгучую боль в боку. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться. Дыхание сбивалось. Нужно было осмотреть рану, придумать, что делать дальше, стабилизировать энергию. Но вместо чётких упорядоченных схем в голове плясали обрывки. Неестественный свет «галереи». Фигуры, застывшие в вечном крике. И голос, тихий и настойчивый: «Ты становишься настоящим. Для меня». Чёрт. Чёрт возьми. Он с силой ткнул кулаком в бетонный пол, ощущая, как слабость разливается по венам вместе с ядом. Нанами не просто оступился в бою. Это была какая-то поломка в нём самом. Он упустил момент, потому что был занят не делом, а… анализом странного, тягучего чувства к существу, которое должно было быть лишь целью в отчёте. И это чувство теперь физически разъедало его изнутри. Он проиграл не кому-то, а себе. Своей новой, нелепой, опасной уязвимости. И хуже всего было то, что в глубине души, под слоями боли и ярости, он почти ждал. Ждал, что здесь, в темноте, сейчас появится та самая, единственная в своём роде угроза. Нанами сидел, прислонившись к стене, пытаясь сосредоточиться и остановить распространение яда. — Выглядишь не очень, Нанами-сан. Нанами вздрогнул, хватаясь за тесак. Из тени выступает Махито. Но в его движениях нет обычной игривости. Он выглядит сосредоточенным. — Уходи. Или закончим сейчас, — хрипит Нанами, хотя знает, что в таком состоянии шансов мало. — Закончить? Ты шутишь. Мой самый ценный экспонат портится. — Махито медленно приближается, приседает на корточки перед ним. Его голова склонена набок. — Это жестоко. Тебя ранили из-за меня. — Что? — Нанами даже забылся и ослабил хватку на тесаке. — Я следил. Эти твари… они почуяли слабину. Мою слабину. Я был так поглощён нашими беседами, что позволил им сбежать и скоординироваться. Они почуяли мой интерес к тебе и решили устранить конкурента. Получилось иронично, да? — В его голосе впервые звучит что-то, отдалённо напоминающее вину? Махито протягивает руку. Нанами замирает, ожидая удара. Но пальцы лишь мягко касаются края раны. Они не искажают, а исследуют. Сиреневый свет окутывает разрез, но это не больно. Напротив, мучительное жжение начинает стихать. Махито не лечит — он не умеет. Он перестраивает отравленную плоть, изолируя яд, преобразуя его в безвредную субстанцию и выводя наружу. Это невероятно тонкая, почти ювелирная работа, требующая чудовищной концентрации. — Зачем? — выдыхает Нанами, не в силах отвести взгляд от сосредоточенного лица так близко к своему. — Потому что твоя смерть от чьей-то другой руки — это самый уродливый, самый бессмысленный финал, который я могу представить, — тихо говорит Махито, не отрываясь от работы. Его обычная насмешка исчезла. — Если ты умрёшь, то только от моего прикосновения. Или не умрёшь вовсе. Ещё не решил. Когда боль отступает, Нанами чувствует истощение, а также ясность. Он смотрит на Махито, который отодвигается, выглядя ещё более бледным и слегка потрёпанным. Такая точная работа стоила и ему огромных сил. — Ты спас меня. — Я сохранил свою ценность. Инвестицию, — поправляет его Махито, но в его глазах нет прежнего огонька. Есть усталость и что-то неуловимо человеческое. — И исправил последствия своей ошибки. Ты называешь это эффективным подходом. Всё вдруг перевернулось. Нанами наконец разглядел не того опасного монстра, он увидел существо, которое может отвечать за свои поступки. И это открытие сдавило ему сердце. Это было что-то новое, тёплое, и немного тревожное, но совершенно приятное. А потом Кенто отключился.

***

Нанами пришел в себя в полном одиночестве, всё в том же помещении… Он осмотрелся: Махито рядом не было, но его проклятая энергия чувствовалась где-то поблизости. Встав, он понял, что чувствует себя практически нормально. Решил пройтись и найти своё ручное проклятие. Махито сидел на крыше этого здания, откуда был виден ночной Токио. Он свесил ноги и смотрел вниз; его спина казалась сейчас неожиданно хрупкой. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Нанами, подходя ближе. — Считаю огни. Пытаюсь понять систему. Хаос или порядок? — Махито не оборачивается. — Ты говорил, что моё искусство — это пачканье стен. А что, если стены сами просят, чтобы их измазали? Что, если душа кричит, чтобы её освободили от этой уродливой, неудобной формы? — Это не оправдание, — Нанами садится рядом на неприличной для него дистанции, практически вплотную. — Я знаю, — Махито наконец посмотрел на него. Его глаза в свете города кажутся почти обычными. — Но это объяснение. Ты ведь любишь ясность, Нанами-сан. Логику. Я даю тебе логику моих действий. Мне важно, чтобы ты понял. Они какое-то время молча смотрят на город. — Мне одиноко, — прервал внезапно тишину Махито, и это звучит так просто и страшно, что у Нанами перехватывает дыхание. — Все видят только боль, ужас и угрозу. Никто не видит меня. Того, кто за этим стоит. До тебя. Нанами чувствует, как камень в его груди тает, оставляя после себя тёплую, щемящую пустоту. О, как он понимает это одиночество. Одиночество взрослого среди детей, прагматика среди идеалистов, человека, запертого в клетке собственных принципов. — Я вижу, — тихо отвечает он. И это правда. Он видит не только проклятие, но и любопытный, одинокий ум, застрявший между мирами, не находящий себе места. Как и он сам. Их пальцы на бетоне почти соприкасаются. Махито не двигается, словно боясь спугнуть этот момент.

***

Шум в кабинете директора магического техникума заглушался тяжёлыми дверьми. Кенто Нанами стоял в стороне, взгляды то и дело устремлялись на него. Он слушал план, в котором играл не последнюю роль. — Используя установившуюся эмпатическую связь между вами и целью, мы создаём предсказуемую последовательность встреч, — голос был лишён всякой эмоции. — Вы выступаете в роли активной приманки. В старом ботаническом саду вы установите контакт. В момент визуального подтверждения присутствия цели срабатает барьерная печать, разработанная специально для подавления его типа трансфигурации. Далее вступает ударная группа под моим командованием. План был безупречен. Каждый шаг, каждый запасной вариант, каждый временной промежуток был просчитан. Но когда выступающий закончил, и кабинет постепенно опустел, Нанами остался наедине с этой информацией и планом старого ботанического сада на столе. Он почувствовал не удовлетворение, а леденящий холодок в самой глубине желудка. Он смотрел на лист с планом и видел не тактическую метку, а место их с Махито последней встречи: тени старых оранжерей, запах влажной земли и отцветающих растений. Он видел, как Махито появляется из-за полуразрушенной колоннады, с тем самым светом в разноцветных глазах — смесью дерзости, надежды и чего-то неуловимо мягкого, что появилось там недавно, потому что он ждал их разговора, потому что доверял. А вместо этого он наткнётся на барьерные печати и безличные взгляды магов, выполняющих приказ. Его, Нанами, предательство будет последним, что он увидит. Он отвёл взгляд от схемы. В ушах зазвенела тишина, более громкая, чем любой шум. Он закрыл глаза, и перед ним поплыли образы, не поддающиеся никакому расчёту. Его собственная рука, сжимающая рукоять тесака, когда он стоял над распадающимся телом Махито. Не чувство победы, а леденящий ужас от пустоты, которая должна была последовать. Тепло чужой энергии, входящее в его рану, и сосредоточенное, почти нежное выражение на обычно насмешливом лице. «И исправил последствия своей ошибки». Спина, казавшаяся такой хрупкой на фоне огней ночного города. Голос, тихий и лишённый всякой притворности: «Мне одиноко. Никто не видит меня. До тебя». Он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль. «Это долг. Это правильно. Он — проклятие. Он убивал невинных». Но эти слова, когда-то бывшие столпом его мира, теперь звучали как заезженная пластинка. Они ничего не весили против памяти о том, как его собственное одиночество нашло отзвук в таком же, но в тысячу раз более чудовищном и искреннем. Он не мог отменить операцию. Это бы сразу подняло тревогу, поставило бы под удар его, его коллег, возможно, даже студентов. Он был в капкане собственной борьбы долга и чувств.

***

Он пришёл в ботанический сад за два часа до рассвета. Туман стелился по земле, цепляясь за верхушки пальм. Воздух пах затхлостью и тишиной. Нанами не скрывал своего присутствия. Он стоял посреди главной аллеи, и его ровное, спокойное дыхание было единственным звуком. Махито появился не сразу. Сначала из тумана проступили контуры, будто сам воздух кристаллизовался в знакомую форму. Он вышел из-за мраморной статуи неработающего фонтана, его шрамы со стежками в предрассветном мраке выглядели особенно чётко, придавая геометрическую точность его силуэту. На его лице не было обычной игривой улыбки. Было ожидание и надежда. Он подошёл ближе. — Ты пришёл раньше, — сказал Махито, и его голос прозвучал тихо, без эха. — Я думал, мы договорились, когда совсем рассветёт. — Мы не сможем встретиться, когда совсем рассветёт, — ответил Нанами. Его собственный голос показался ему чужим, плоским и тяжёлым. — Через три часа здесь будет развёрнута операция по твоему уничтожению. Я — приманка. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она впитала в себя весь туман, весь свет, весь воздух. Махито не шелохнулся. Он просто смотрел. Сначала в глаза Нанами, будто ища следы лжи, потом скользнул взглядом по мрачным аллеям, представляя невидимые печати, прицелы, готовые удары. Его лицо стало чистым холстом, на котором не было ни гнева, ни радости, ни даже удивления. Только тихое, бездонное потрясение, смывающее все другие эмоции. — Почему? — наконец выдохнул он. — Это же… это измена твоим принципам. Твоим правилам. Безумно опасно для тебя. — Потому что твоё уничтожение по плану, в котором моя роль — обмануть твоё доверие, не имеет для меня больше никакой ценности, — проговорил Нанами. Каждое слово давалось с усилием, как будто он вытаскивал их из самой глубины своей души, где они были тщательно скрыты. — Потому что я пытался. Все эти дни я пытался убедить себя, что этот план — правильный. Но не смог. Его успех не решит проблему, а создаст новую, гораздо хуже. Он уничтожит что-то важное во мне. Есть вещи, Махито, которые для меня теперь важнее любых принципов и долга. — Что? — спросил Махито, и в его голосе была детская, жадная до истины растерянность. — Что может быть дороже? Ты же весь из этого построен. Нанами сделал шаг вперёд. Он двигался медленно, давая Махито каждую микросекунду, чтобы отпрянуть, трансформироваться, ударить. Но тот стоял, заворожённый. Нанами поднял руку. Рука, привыкшая держать тесак, рассекать, уничтожать, теперь двигалась с непривычной осторожностью. Он прикоснулся ладонью к щеке Махито. Кожа под его пальцами была тёплой, почти по-человечески тёплой. Это был не монстр из страха и ненависти. Это было живое, дышащее, чувствующее существо. — Ты, — сказал Нанами, и его голос, наконец, сломал свою плоскую скорлупу, обнажив хриплую, усталую нежность. — Со всеми твоими абсурдными теориями об искусстве, уродливыми скульптурами, детским любопытством и разговорами об одиночестве, которое я понял, как своё собственное. Ты перестал быть просто одним из факторов. Ты стал постоянной величиной. И я не готов обнулить её. Даже ради безупречного, правильного, логичного результата. Это не было признанием в любви в её классическом, сладком понимании. Это было нечто большее. Это было признание в значимости. В том, что существование другого разумного, пусть и чудовищного, сознания стало неотъемлемой, невычеркиваемой частью его самого. Он не просто пожалел его или заинтересовался им. Он принял его существование как данность, с которой придётся считаться всегда. Без которого Нанами уже не будет собой. Махито замер. Потом его глаза медленно закрылись. Длинные ресницы отбросили тень на щёки. Он наклонил голову, прижимаясь щекой к шершавой ладони Нанами. Это была предельная уязвимость, полное доверие, более интимное, чем любой поцелуй. Впервые за всё время их странного танца прикосновение не несло в себе ни угрозы, ни боли, ни манипуляции. Оно несло только чувства, которые сидели глубоко внутри у обоих. — Что нам делать? — прошептал Махито, не открывая глаз. Его голос дрогнул. — Мы не можем быть вместе. Твой мир убьёт меня. Мой мир… исказит тебя. Но я… я тоже не могу. Без этих встреч. Без тебя. Это форма искажения самая мучительная. Нанами провёл большим пальцем по линии скулы, ощущая подушечкой стежки на шраме. — Мы найдём свой путь, — сказал он, и в его голосе, наконец, проросло то, что давно было задавлено скукой и долгом: вызов. Интерес к будущему, которое не прописано ни в одном отчёте. — Не порядок и не хаос. Не охотник и не добыча. Не человек и не проклятие. Что-то третье. Наше. Возможно, уродливое для всех остальных. Возможно, невозможное. Но… наше. Они стояли так в сердце тумана, среди спящих садов, двое одиноких существ, нашедших друг в друге не спасение, а зеркало и противовес. Их странная, невозможная романтика рождалась не из страсти, а из этого глубочайшего понимания, из готовности принять другого со всей его чудовищной сутью и выбрать его вопреки всем правилам, логикам и мирам. Это было начало новой, непредсказуемой и бесконечно сложной истории.

***

Эпилог.

Двое нашли своё место на краю всего — не в мире людей и не в мире проклятий, а где-то посередине, в тихом промежутке между реальностями. Это было странное пространство, похожее одновременно на уютный кабинет с книгами и на мастерскую скульптора, где линии были то идеально прямыми, то причудливо изогнутыми. В углу стоял диван, а рядом с ним — странная, но удобная конструкция из тёмного дерева и мягких тканей, напоминавшая то ли кресло, то ли гнездо. На книжной полке между толстыми томами в строгих переплётах лежали небольшие скульптурки — уже не ужасные, а просто странные, заставляющие задуматься. Геометричные, но с одной неожиданной, живой линией. Один сидел в кресле, читая книгу. На его лице не было привычной усталой скуки, а лишь спокойная сосредоточенность. Время от времени он поглядывал на того, кто устроился рядом, на полу, прислонившись к его ногам. Второй был чем-то увлечён — его пальцы лепили из тёплого, податливого материала неясную форму. Он что-то бормотал себе под нос, явно споря с собственной идеей, и иногда тыкал локтем в колено сидящего, словно спрашивая мнения. — Скучно получается, — проворчал он наконец, разглядывая творение. — Геометрически это выглядит правильно, — не отрываясь от книги, ответил тот, чьи колени служили опорой. В ответ раздался смех — не прежний, игриво-жестокий, а более мягкий, похожий на фырканье. — Ты всё ещё пытаешься всё оценить. Даже это. — Старые привычки, — уголок губ того, кто читал, дрогнул в подобии улыбки. Наступила тишина, наполненная не пустотой, а покоем. Тот, что внизу, отложил свою несуразную скульптуру и просто положил голову на колени, закрыв глаза. Рука, перелистывавшая страницы книги, опустилась, и пальцы бессознательно вплелись в светлые волосы, касаясь причудливых линий со стежками на виске. Это движение было привычным, почти ритуальным. За высоким окном, которого на самом деле не существовало в обычном мире, светились не то звёзды, не то отражения далёких огней. Здесь не было дождя, не было тревожных сигналов, не было долга, который разрывает сердце пополам. Здесь была только эта комната, этот странный симбиоз двух противоположностей. — Знаешь, а ведь можно было попробовать пропорцию 5:5, — тихо сказал тот, чьи волосы перебирали пальцами. — Просто чтобы посмотреть, что будет. — Это нарушило бы всю структурную целостность, — последовал спокойный, лишённый осуждения ответ. — Ну и что? Мы же уже всё нарушили. До самого основания. Пауза. — Это правда, — признал человек в кресле. И после небольшой заминки добавил: — Можно попробовать. Завтра. Тот, кто сидел на полу, улыбнулся, не открывая глаз. Его рука потянулась к другой руке, отложившей книгу в сторону, а затем просто прикоснулась к ней, и пальцы сплелись. Просто чтобы чувствовать эту связь. Они больше не были охотником и добычей. Не были порядком и хаосом. Они были просто двумя одинокими сердцами, которые наконец-то смогли биться в одном ритме — пусть и странном, непонятном ни для кого, кроме них самих. И в этой тишине, в этом спокойном противостоянии двух миров в одной комнате, не нужны были слова и имена. Было просто счастье. Странное, колючее, абсолютно их собственное. И от этого — настоящее.