Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Это был другой день, такой похожий и одновременно непохожий на все остальные. Сегодняшнее солнце, еще утром щедро дарящее живительный свет и тепло, теперь пряталось за тяжелыми свинцовыми тучами. Их никто не звал, но они пришли с востока, закрывая небо слоистым непроницаемым пологом. Мы шли по берегу озера, медленно, без цели. Я была в простых темных брюках и футболке, ничего особенного. А вот Эмма предпочла знакомое платье из тонкого хлопка, нежно-сиреневого цвета. Мой взгляд то и дело приковывала к себе сиреневая лента. Она была тонкая, мягкая, завязанная бантом, подчеркивала талию моей спутницы. Концы пояса, длинные, шевелились на ветру, как нечто живое, отдельное от платья. Я смотрела на Эмму. Не на озеро, не на дорогу, а на ее сиреневую ленту, на ее светлые, распущенные волосы, на ее босые ступни, оставляющие следы на песке. И чувствовала, как внутри, где-то глубоко, разливалось тепло, не жгучее, как прежде, а ровное, спокойное, почти щемящее. Эмма, заметив, что я смотрела на нее, обернулась, улыбнулась. Одарила меня своей светлой открытой, без тени прежней настороженности улыбкой. Ее рука, та, что была с браслетом, качнулась вперед, и наши пальцы, наконец, встретились. Не только пальцы, но и браслеты, издав характерный звук. Они переплелись, сомкнулись, стали одним целым. — Звенят, — тихо сказала Эмма. И это прозвучало как констатацией факта о том, что браслеты не просто издавали звук, а о том, как много в этом простом звуке теперь было смысла. — Да, напоминают, — кивнула я в ответ и устремила свой взгляд вперед, на дорогу, которая петляла вдоль берега. Затем вновь посмотрела на лицо Эммы, и уголки моих губ чуть приподнялись в улыбке, такой почти незаметной. Мы не говорили о том, что было. И не строили планов на будущее. Сейчас мы просто шли, и наши руки соприкасались. И тихий, серебряный звон браслетов был единственным обещанием, которое нам было нужно. Неожиданно откуда-то сверху упала капля прямо мне на щеку. Она была маленькой, поэтому я не стала ее смахивать. Решила, пусть остается, ведь она была такой холодной, чистой, как этот день, как этот берег, как это странное, новое чувство, которое я не знала, как назвать, но которое пульсировало в моем запястье, там, где серебро касалось кожи. Солнце, выбравшись из-за туч, мимолетно осветило озеро, и вода вспыхнула тысячью искр. Свет шел навстречу нам, озаряя наши лица, наши тела в теплом свете. — Как здесь хорошо, — голос Эммы прозвучал мягко, умиротворенно. — Это все благодаря тебе, — согласилась я, сжимая ее ладонь и вызывая на ее лице ответный румянец нежности. И вновь капля упала на мою щеку, но уже другую. Она была тяжелой и ледяной. Капля замерла на мгновение, прежде чем начать медленно стекать вниз, к уголку моих губ. Я не смахнула ее, не повернула голову, не вздрогнула. Просто приняла ее как должное, ведь мне совершенно не хотелось нарушать момента единения с Эммой. А она, к моему удивлению, шагнула ближе. Так, что между нами не осталось места. Я услышала ее дыхание, смешанное, чем-то взволнованное и почувствовала запах ее пота. Я не отстранилась, смотрела на Эмму, на ее губы, чуть приоткрытые, на ее глаза, в которых не было ни игры, ни вызова, ни страха. Было только тихое, спокойное намерение. Она потянулась лицом ко мне. Ее мягкие губы коснулись моей щеки, там, где медленно ползла капля. Она слизнула ее, легко, кончиком языка, без намека на страсть, без той обжигающей чувственности, что была раньше. Это было движение чистое, почти невинное, как жест близкого человека, ухаживающего за своей парой. Эмма отстранилась. Капли больше не было. Только влажный след на моей щеке от ее языка, губ. Мое дыхание стало глубже, прерывистее. — Зачем? — в моем голосе не было возмущения, лишь удивление. Эмма на мгновение задумалась, а затем ее губы дрогнули в легкой, почти застенчивой улыбке: — Я подумала, может, тебе понравится. Просто… — она запнулась, подбирая нужные слова, — все время ты делаешь первый шаг… А тут… я. — Это было неожиданно, но мне понравилось. — И еще… — Эмма решила о чем-то меня попросить, но. Но погода менялась на глазах. Ветер стал порывистым, холодным. Он приносил с собой запах дождя. Тот особый, горьковато-свежий аромат, от которого перехватывало дыхание. Тучи и без того темные, казалось еще сильнее потемнели, стали почти черными, и в их глубине, где-то далеко, прозвучал гром. Он был глухим, предупреждающим. — Похоже, сейчас начнется, — я перебила Эмму, поднимая лицо к небу. — Да, — согласилась Эмма. А потом дождь обрушился на нас. Не постепенно, не с робкого намека, а сразу стеной, тяжелой, шумной, хлещущей по воде, по песку, по траве, по нашим лицам, рукам, одежде. Это был теплый, летний ливень, пахнущий озоном и мокрой землей. Мы не побежали укрываться, не вскрикнули, не рассмеялись, а просто замерли, принимая этот дождь, эту внезапную, яростную ласку неба, как продолжение нашей общей истории. Вода текла по лицу, стекая по шее вниз, по рукам, по ногам. Платье Эммы мигом промокло, прилипло к ее телу, обрисовав каждую линию. Моя футболка стала темной, прозрачной там, где ткань прилегала к коже. Мы стояли на берегу, две мокрые, продрогшие, но живые души, и дождь вокруг нас был стеной воды, за которой не было ничего: ни прошлого, ни будущего, ни боли, ни страха. Только этот момент. Только мы. И этот чистый, омывающий все на свете ливень был нашим спасением. Эмма повернулась ко мне. Ее ресницы слиплись, волосы прилипли к щекам, но глаза сияли. Такими их можно было запомнить навсегда. — Пойдем домой, — сказала она, и слово «домой» прозвучало не про здание, а про место, где мы могли уединиться. — Пошли, — кивнула я, крепко-крепко взяв ее за руку. Наши пальцы переплелись. Они были мокрыми, холодными, но живыми, теплеющие от соприкосновения. Мы пошли обратно, под дождем, оставляя на мокром песке следы, которые сразу смывало. Дождь был не помехой, а благословением. Я чувствовала, что это было началом чего-то нового, такого же ясного и свежего, как этот летний ливень, внезапно обрушившийся на тихое озеро, в этом укрытом от чужих глаз осколке природы. –, –`–, {இ Последние метры мы бежали, держась за руки, смеясь, не от холода, а от какого-то внезапного, почти детского восторга. Реджина первой распахнула тяжелую входную дверь, и мы ввалились внутрь, мокрые, запыхавшиеся и такие живые. В холле было темно и прохладно. С наших волос, с лиц, с одежды стекала вода. Мое платье, легкое, льняное, промокло насквозь и облепило тело так, словно стало второй кожей. Футболка Реджину тоже не спасала, ее ткань прилипла к плечам и груди, обрисовывая каждый изгиб, каждую выпуклость ее стана. Вскоре под нами быстро образовались темные лужи дождевой воды, в которых угадывались очертания наших тел. — Я сейчас, — бросилась вперед меня Реджина и скрылась в гостиной. Я услышала, как лязгнула железная заслонка камина, затем сухой, резкий щелчок зажигалки, и через несколько секунд в дверном проеме показался теплый, оранжевый отблеск. — Иди сюда, скорее, — позвала меня Реджина, и ее голос звучал приглушенно, мягко, словно она боялась спугнуть этот момент. Я вошла в гостиную, где располагался старинный массивный камин из темного камня. Некогда отрешенный, погруженный в безмолвие камин теперь оживал на глазах. Его пламя, сперва робкое, неуверенное, быстро разгоралось, лизало сухие поленья, бросало на стены и потолок пляшущие тревожные тени. Тепло разливалось по комнате, медленно, но неумолимо вытесняя сырость и холод. Я подошла ближе, вытянула руки к огню. Мои пальцы посинели от холода, губы дрожали. Реджина встала рядом, плечом к моему плечу, и мы вместе смотрели, как огонь пожирал дерево, как искры взлетали вверх и гасли, не долетев до потолка. — Ты как, согреваешься? — заботливо спросила у меня Реджина. — Да, теперь все просто замечательно, — искренне ответила я, и мои зубы перестали выбивать дробь. Мы стояли так довольно долго, может, минуту, может, десять. Кто его знает? Время в этих стенах теряло смысл. Было только тепло от разгорающегося камина, и тепло, которое мы чувствовали друг от друга, просто от того, что были рядом. — Раздевайся, — вдруг в приказном тоне сказала Реджина. Я повернулась к ней и вопросительно уставилась на нее. — Мокрая одежда отнимает тепло, — пояснила она. — Давай, быстрее, а то простудишься. А я принесу плед. Она вышла и через минуту вернулась с двумя махровыми пледами. От них пахло лавандой и временем. Я, не двигаясь, смотрела, как Реджина расстелила их на полу перед камином. — Не стесняйся, — в ее голосе прозвучала знакомая тень прежней, властной нотки, но эта тень была доброй, почти заботливой. — Здесь же кроме нас никого нет. Я уже все видела, а огонь не осудит. Я смущенно улыбнулась, но без прежней горечи. Стянула через голову мокрое платье, и оно упало на пол с тяжелым, влажным звуком. Футболка Реджины последовала за ним. Мы остались в одном лишь нижнем белье, простом, не предназначенном для соблазнения. Закутались в пледы, усевшись на пол, прямо на расстеленную ткань, почти вплотную к камину, чтобы получать от него побольше тепла. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и тепло от огня, от наших тел, от этого странного, долгожданного покоя медленно проникало внутрь, согревая не только кожу, но и что-то глубоко спрятанное внутри, годами мерзшее в одиночестве. Я положила голову на плечо Реджине. Та, помедлив секунду, приобняла меня поверх пледа рукой за плечо. Это был простой, нежный, заботливый жест любящего человека. Такой без задней мысли, но давно позабытый мною, ведь я давно уже не получало такого приободрения. — Тебе хорошо? — прошептала Реджина, и ее теплое, ровное дыхание коснулось моей шеки. — Да, очень, — согласилась я, прижимаясь к ней чуть крепче. За окном все еще шел дождь, барабанил по стеклам, по крыше, по листьям. Но здесь у камина было сухо, тепло и спокойно. И это долгожданное спокойствие было лучшим, что у меня могло быть. Сейчас в этом моменте не нужно было позировать на камеру, не нужно было ждать, не нужно было бояться, все было просто невероятно для меня. Момент был, как этот огонь в камине. Как этот дом, явившийся передо мной со стариной картины. Как наше дыхание, слившееся в одно целое. И мне хотелось поделиться частичкой нежности с той, кто подарила мне все это… Огонь в камине догорал, но его света хватало, чтобы освещать лицо Реджины. Оно было мягким, трепетным, без резких теней. Плед сполз с ее плеч, открывая бледную, еще влажную после дождя кожу. Тишина нарушалась лишь потрескиванием углей и нашим дыханием, которое за это время стало уже ровным, но все еще неспокойным. Мне потребовалось время, чтобы собраться с силами и пойти на волнующий шаг. Моя рука, тонкая, чуть дрожащая, легка на затылок Реджины, пальцы утонули в ее темных, еще мокрых волосах. Не резко, не требовательно, а мягко, почти просительно, но в этой мягкости не было покорности. Я не спрашивала разрешения. Я решила взять то, что хотела, ведь Реджина сама была виновата в том, что так и не подарила мне истощающую, полных бурлящих чувств ночь. У меня не было сил, чтобы побороть Реджину в честном сражении. А вот нежностью я могла заставить ее делать все, что пожелала бы. И сейчас я больше не могла сдерживаться. — Я хочу, — прошептала я, и слова коснулись губ Реджины раньше, чем сами губы. — Позволь мне. Она не ответила. Не смогла. Ее темные глубокие глаза смотрели на меня с чем-то, что очень походило на благоговение. Она не двигалась, не отстранялась, не приближалась. Она ждала, как никогда в жизни. И этот поцелуй случился. Он был полностью инициирован мною, уже по моей прихоти. И он был глубоким, чувственным, полный выстраданного «Я хочу тебя!». Другой. Первый. В прямом смысле первый, который я дарила сама, не по приказу, не в ответ, не из страха или желания угодить. А потому что хотела этого. И я не могла не поцеловать иначе! Наши губы встретились. Поцелуй был медленным, сладким, полным открытия. Я водила губами по губам Реджины, пробуя чего-то нового, чего-то такого, на что мне раньше не хватило бы силы духа. Мои пальцы на затылке то сжимались, то разжимались, гладили мокрые волосы, спускались на шею, на плечи. Реджина, наконец, ответила, но не тем жадным, всепоглощающим напором, что был раньше. Нет, она подчинялась, отдавала контроль, позволяла мне вести. Это был тот поцелуй, который никто и ничто не могли остановить. Ни прошлое, с его болью и играми. Ни будущее, с его неопределенностью. Ни стены этого дома, ни озеро за окном, ни дождь, который все еще шел, но уже не мог нас достать. Здесь и сейчас были лишь я и она. И этот поцелуй. Когда мы оторвались друг от друга, наши лбы все еще соприкасались. Я дышала тяжело, мои щеки горели, губы припухли. — Видишь! — вырвалось из меня, — я тоже могу! — Еще как можешь, — согласилась со мной Реджина, и ее голос дрожал. Она взяла мою руку, поднесла ее к своим губам и поцеловала, нежно, в ладонь, в запястье, где серебряный браслет слабо мерцал в свете огня. — Ты можешь все, что пожелаешь. Ты всегда могла. А я просто… знаешь… не давала тебе шанса. Я улыбнулась. И, придвинувшись ближе, уткнулась носом в шею Реджины, вдыхая запах дождя, дыма и нечто такого неуловимого, что было только у нее. Мы сидели на полу у догорающего камина, обнявшись, укутанные уже в один плед на двоих, и ждали, когда догорит последнее полено. — Я… — начала Реджина и замолчала, не в силах продолжать. Ее пальцы, лежавшие на коленях, сжались в замок, побелели. — Что? — спросила я мягко. Реджина подняла глаза. В них, в этих глазах, привыкших приказывать и властвовать, сейчас металось что-то совсем иное. — Я хочу… — слова давались ей с трудом, будто она выталкивала их из самой глубины, — попросить тебя кое о чем. Я не торопила, просто ждала, и мое терпение было ласковее любых слов. — Сиреневая лента, — выдохнула Реджина, указывая на пояс, все еще лежащий на полу там, где упало мое мокрое платье. — Я хочу связать тебе руки. За спиной. И… — она запнулась, сглотнула, — и попробовать… дать тебе себя поласкать. В таком состоянии. Если ты… если ты позволишь. Повисла долгая, тягучая пауза. Я смотрела на нее. На ее сжатые кулаки, на ее побелевшие костяшки, на ее глаза, которые умоляли так, как она никогда не умела. — Ты боишься? — спросила я. — Да, — честно ответила Реджина. — Что ты испугаешься, возненавидишь меня и просто уйдешь… А я останусь одна… снова… — А я больше не боюсь, — я с полной уверенностью сказала. — Я тебе доверяю. И знаешь, почему? Реджина покачала головой. — Потому что ты сама попросила, — последовал мой ответ. — Потому что в первый раз ты не приказала, а попросила. И я согласна попробовать… Но у меня будет одно условие. — Хорошо, что ты хочешь, чтобы я сделала? — в глазах Реджины появилась искра надежды. — Чтобы ты бросила курить, потому что это очень вредно для здоровья! — я давно хотела это сказать. — И вообще, не очень приятно целоваться с тобой после этого! — Но… это… — Реджина, конечно, немного повозмущалась, но ей пришлось принять мое условие. — Хорошо, я постараюсь, но не гарантирую, что это будет быстро. — А ты попробуй или я перестану потакать твоим прихотям. — Ладно-ладно, — сдалась Реджина. — Твоя взяла. — Вот и хорошо. Я повернулась спиной к Реджине и сложила кисти вместе, тем самым добровольно принимая ее положение. — Давай, вяжи, — сказала я. — И пожалуйста, не туго, медленно. Реджина, затаив дыхание, взяла ленту. И сиреневая лента от моего платья, такая мягкая, чуть шершавая, легла на мои запястья, обвила их раз, другой. Она завязывала узлы медленно, почти благоговейно, движения ее пальцев были точными, почти невесомыми. — Готово, — прошептала она, сглатывая слюну в нетерпении. Не поворачиваясь, я повела плечами, подвигала руками. Лента держала их крепко, но не сильно впивалась в кожу, оставляя пространство для движения. Реджина поднялась с колен и, не говоря ни слова, встала передо мной, прямо, неподвижно, подобно стеле. Ее руки, свободные, опущенные вдоль тела, чуть дрожали, но она не скрестила их на груди, не попыталась прикрыться. Она полностью и добровольно открылась мне. Я, сидевшая на полу, подняла глаза. Мои руки были связаны за спиной, не туго, но достаточно, чтобы чувствовать мягкое, неумолимое объятие ленты. Я не могла использовать руки и выполнить даже привычные движения. В таком состоянии обычно только принимали ласки, а тут нужно было, наоборот, их давать. Все что я смогла использовать, так это губы, язык, зубы и свое тело. — Слушай, я, конечно, согласилась на твое предложение, но даже не знаю, с чего начать, — растерянно высказалась я, словно была студенткой на первом экзамене. Реджина не ответила. Она не подсказывала, не направляла, не командовала. Она просто стояла, позволяя мне сделать самостоятельный выбор. இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Я стояла неподвижно, как статуя, обращенная в камень медузой Горгоной и ожившая лишь наполовину. Мое дыхание было глубоким, неровным, грудь вздымалась, пальцы дрожали. Я не могла поверить в то, что это происходило. Эмма, которую я некогда опутывала веревками, приказывала, заставляла, теперь сама, добровольно, со связанными за спиной руками стоила передо мной на коленях и думала о том, с чего начать. Не по приказу, не из желания угодить, а потому что сама этого хотела. И потому что я ее попросила об этом… Да и, собственно, чего я ждала от нее? — Делай все что пожелаешь, — наконец, я нарушила обет молчания. — Я в полной твоей власти. Эмма сделала глубокий вдох, затем поднялась на ноги и, наклонившись вперед, коснулась губами моей груди. К прикрытой простым бюстгальтером левой груди, той, что была ближе. Поцелуй был робким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки. Я вздрогнула, но не отстранилась. И хорошо, что я сегодня надела простой лиф… Мои пальцы легли на бедра, сжались, но я не позволила себе поднять руки, чтобы помочь Эмме. А она, осмелев, приоткрыла рот и провела языком по тому месту, где за материей находился мой сосок. Мое дыхание стало глубже. Я чувствовала, как под более властными прикосновениями губ и языка Эммы твердел сосок. — Я все правильно делаю? — прошептала она, отрываясь на секунду. — Да, все правильно, — мой голос был низким, хриплым, полным того самого желания, которого я так долго сдерживала. — От моей феи-кудесницы я готова принять любые ласки. Эмма улыбнулась и на радостях взяла сосок в рот, так как к этому времени ткань бюстгальтера от слюны достаточно намокла и стала более податливой. Она не впилась, не сжала, а начала его сосать, медленно, нежно, пробуя на вкус, запоминая, как он твердеет на языке, как округляется, как отвечает на каждое ее движение. И я все же не выдержала. Мои руки потянулись к спине, мгновение и оковы были сняты. Ловкое движение рук и плеч, и бюстгальтер уже лежал на полу. Затем мои руки легли на затылок Эммы и не с силой, прижали ее ближе, не давая отстраниться. — Не останавливайся, — прошептала я. — Пожалуйста, не останавливайся никогда. И Эмма не остановилась, она ласкала своими губами, языком, дыханием и, наконец, зубами… Одну грудь, затем я притянула ее к другой… Я всегда знала, что Эмма сдерживала в себе безграничную страсть. И сейчас она была готова полностью отдаться мне. Ее губы, язык ласкали уже мои плечи, шею, возвращаясь снова и снова к соскам. Мое тело под ее ласками таяло, внутри появилось желание издать стон. И это желание становилось все интенсивнее, но я сдерживала себя, как только могла… Эмма вырвалась из-под моей власти. Ее губы, мягкие, чуть припухшие от предыдущих поцелуев, коснулись живота, прямо над пупком. Нежно, почти невесомо. Язык провел по коже короткую, влажную линию, оставляя за собой дрожь, которая пробежала от позвоночника до самых кончиков моих пальцев. — Я здесь, — сказала Эмма, поднимая глаза. — Я с тобой. Я сама этого хочу. Ты не принуждала. Ты попросила. И я согласилась, потому что люблю тебя. Потому что хочу тебя. Потому что… ты этого заслуживаешь… С каждым ее словом, с каждым прикосновением ее губ, с каждым движением ее языка мой щит трескался, рассыпался, превращаясь в пыль. Я смотрела на светлые волосы, склонившиеся над мои животом, на связанные руки, которые беспомощно, но так трогательно искали опору за спиной, и чувствовала, как что-то огромное, долго сдерживаемое, поднимается из глубины, застилая глаза влагой и рождая в глотке пока еще тихий стон… — Я люблю тебя, — прошептала я, и эти слова, которые я так боялась произнести, упали в тишину, как самые важные в моей жизни. Эмма оторвалась, подняла лицо. В ее глазах блестели слезы. — А я здесь, — повторила она. — Со связанными руками. И вся твоя, но только потому, что ты моя. И ты готова принять меня сейчас? Я не ответила словами, а опустилась на колени перед Эммой, обхватила ее лицо ладонями и поцеловала, так глубоко, так страстно, как только могла. В этом поцелуе было все: и благодарность, и удивление, и обещание, и та самая любовь, которую я так долго отрицала, так отчаянно прятала, так боялась показать. Я развязала ей руки и наши браслеты, вновь зазвенели в унисон, и этот звон был похож на свадебный колокол, чистый, высокий, обещающий. Мы целовались на полу у догорающего камина, и в этом поцелуе не было ни победителей, ни побежденных. Были только мы, любящие друг друга и наконец-то нашедшие друг друга. — Теперь ты веришь? — прошептала Эмма, когда мы оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. — Теперь да, — и моя улыбка, такая робкая, неумелая, но такая искренняя была лучшим ответом, который только можно было придумать. — И никогда больше не буду сомневаться, ни в тебе, ни в нас. Никогда! Мы любили друг друга, у догорающего камина. Впервые так искренне, чувственно, от начала и до конца. И это было прекраснее, чем любая игра, любая власть, любое искусство…

КОНЕЦ

30.05.2026

Послесловие. Собственно, я думаю, это будет замечательным концом этой истории. Что было до и после этого? Это уже не так важно. Весь это месяц мне хотелось состыковать приключения Эммы и Реджины с разоблачением Киллиана, с последующими остросюжетными погонями и падением в реку, но… А стоит ли им вновь погружаться в пучину страданий? И не сделает ли это меня, как Автора, злодейкой? Поэтому я решила закончить этот рассказ на такой замечательной сцене. Или, быть может, все это связано со сгоревшей флешкой, на которой были черновики. ฅ^•ﻌ•^ฅ м-р-р… я тут не причем… она сама сгорела, я лишь лапкой тык-тык… ¯\_(ツ)_/¯ Кто знает? И начиная этот рассказ, я вообще не думала, что кто-то будет его читать. А прошло уже целых пять месяцев, и мне удалось собрать небольшое количество лайков и даже один целый кубок. Спасибо всем за поддержку. И благодарю мою Бету-14, которая отмечала ошибки. Желаю всем хорошего настроения и любви!