Не твоя очередь дышать!

இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Мы поднялись по широкой, скрипучей лестнице на второй этаж, где пахло деревом и чем-то таким едва уловимым, чем обычно пахли давно забытые, никому не нужные вещи. Мне показалось, что этот запах исходил от самого времени, того его отрезка, что люди называли «забвением». Нас встретил широкий коридор, по бокам которого тянулись двери, уходящие в бесконечность. Пол здесь был деревянным, таким же скрипучим, как и лестница, каждая половица жаловалась на наши неуверенные шаги, будто их тревожили впервые за долгие годы. Так как я не знала, где находился гардероб, нам пришлось заглядывать в каждую комнату. Я шла впереди, а Эмма следовала за мной. Вот за очередной дверью вместо заветного гардероба со старинными платьями нас встретили лишь пустая спальня с голыми стенами, где когда-то висели картины, оставившие после себя лишь бледные прямоугольники на обоях. Будуар с треснувшим зеркалом в резной раме, где пыль толстым слоем лежала на туалетном столике, храня отпечатки чьих-то давно ушедших пальцев. А вот тут была детская с фарфоровым кроликом на подоконнике. Он был единственным свидетелем того, что здесь когда-то пульсировала жизнь. В одной из комнат мы нашли старый комод, доверху набитый столовым серебром: ложками, вилками, подносами, потемневшими от времени, но все еще благородного блестевшими в косых лучах солнца, проникающих сюда через окна. Эмма провела пальцами по холодному металлу, и в тишине раздался тонкий, печальный звон, будто серебро оплакивало свои былые пиры. — Похоже, гардероба здесь нет, — печально выдохнула Эмма, оглядывая очередную пустую комнату, где на полу валялись лишь свернутые в рулоны ковры, такие пыльные и безжизненные. — А ты уверена, что мы идем в правильном направлении? Я, прислонившись к косяку, окинула взглядом коридор. Пыталась сохранять уверенность, но внутри меня росло разочарование. Подлый заказчик совершенно позабыл раскрыть место расположения гардероба, да я и тоже хороша — не поинтересовалась у него. Да и кто мог подумать, что этот дом будет настолько большим и необъятным. Но я не желала проигрывать и терять контроль над ситуацией. — Подумала, что будет неплохо тебе устроить экскурсию по второму этажу, — лукавила я, как только могла. — Вдруг тут нашлось бы более подходящее место для съемки. — И для этого нам пришлось обойти все комнаты, — Эмма кинула на меня недовольный взгляд. — Ты же сама захотела посмотреть платья, — улыбнулась я ей, — но довольно с этой экскурсией. Гардероб находится на чердаке! — в моем голосе прозвучала непреклонность исследователя, ведь я не привыкла так просто отступать и признавать поражение. Мы нашли лестницу в конце коридора, такую узкую, крутую, почти вертикальную, ведущую вверх, туда, в непроглядную темноту. Я, взявшись за перила, почувствовала под пальцами шершавое, старое дерево, источенное временем, но все еще прочное. — А можно, я пойду первой? — неожиданно остановила меня Эмма. — Давай, но если оступишься, то падай назад, прямо в мои объятья, — обернулась я, чтобы увидеть решительность в своей обворожительной спутнице, облаченный не в доспехи, а в домашний халат. — Не дождешься, — Эмма уверенной походкой отправилась покорять крутую лестницу, оставляя меня позади. Ее фигура постепенно растворялась в темноте. Я пошла следом, чувствуя, как каждая ступенька вздрагивала под моим весом, как скрип лестницы смешивается с моим дыханием, становясь единственным звуком в этом забытом богом доме. Наверху было темно и пыльно. Я нащупала выключатель, и тусклая лампочка под потолком зажглась, выхватив из мрака странные, причудливые тени. Чердак оказался огромным, со скошенными потолками, с круглым слуховым окном, через которое сюда едва проникал свет, и с длинными рядами старых, потемневших полок, покрытых белой тканью. Чердак, оказался тем, чем должен был быть, самым настоящим хранилищем забытых вещей. — Иди сюда, — позвала меня Эмма, уходящая вдаль помещения. Она нетерпеливо сдернула ткань. И свет лампы упал на платья. Их было много: старинных, изысканных, будто сошедших с полотен старых мастеров. Шелк, парча, бархат, кружево, все эти ткани были пожелтевшими от времени, но все еще хранившими благородство кроя и тайну былых эпох. Они висели неподвижно, как призраки женщин, которые когда-то их носили. И в их молчании было, вероятно, столько историй, столько страстной любви и столько потерь с горькими слезами, что дух аж захватывало. Эмма, затаив дыхание, подошла ближе. Я видела, как ее пальцы задрожали, как они коснулись края одного из платьев, выполненного из тяжелого, вышитого серебром шелка, с длинными, узкими рукавами. — Это просто невероятно! Может, я сплю? — воскликнула она, и голос ее был полон благоговейного трепета. Я стояла чуть поодаль, наблюдая. Во мне не было торжества, но была тихая радость от того, что я могла лицезреть самую искреннюю, такую явную улыбку на лице Эммы. И этот момент ее прикосновения к чему-то вечному, прекрасному и мое скорое прикосновение к ней, той кто пока еще не принадлежала мне, но ставшая прямо напротив меня здесь и сейчас — этот миг был моим, нет нашим общим сокровищем. — Гардероб в твоей полной власти, выбирай любое платье, — сказала я с нежностью, которую не могла больше скрывать. — Чем больше, тем лучше, хоть все! У нас целая уйма времени. Можем, начать хоть прямо сейчас! Я смотрела на Эмму, которая выбирала платья, эти призраки прошлого, что скоро должны были обрести новую жизнь. Жизнь в объективе моей камеры, на теле моей музы, в нашей общем, странном, но таким важным для нас союзе. Мы провели на чердаке час, а может, больше, пока Эмма перебирала платья, прикладывая их к себе, обсуждая со мной фасоны и эпохи. Наши тихие голоса смешивались с шорохом старинного шелка и бархата, а Солнце тем временем неумолимо опускалось за горизонт, обрывая последние лучи света, что были свидетелями нашего таинства. –, –`–, {இ Ночь опустилась на дом, как тяжелое, бархатное одеяло. Луна, полная, бедная, заглядывала в окна спальни на первом этаже, отбрасывая на пол серебристые, призрачные квадраты. Озеро за приоткрытым окном дышало тишиной. Я не слышала ни всплеска, ни крика птиц, только легкий, едва уловимый шелест камыша и приятное стрекотание кузнечиков. Я лежала на широкой, старинной кровати с балдахином. Простыни были холодными и гладкими, но мое тело под ними горело. Я смотрела в потолок, где плясали тени от веток за окном, и ждала. Ждала скрипа пружин на диване. Ждала шагов. Ждала того, что Реджина не выдержит, потому что сама еле-еле выдерживала. Каждый мой нерв был обнажен. Каждый звук, то шум собственного дыхания, то тиканье часов где-то в коридоре, казались мне оглушительными. Я ждала вторжения с последующими властными прикосновениями. Ждала, что тень отделится от стены, подойдет к моей кровати, и все повторится. Только на сей раз без масок, без камер, без веревок. Только я и она, и эта тихая ночь. Но Реджина продолжала лежать на старом продавленном диване. Тусклый свет от луны позволял мне увидеть ее профиль, ее короткие волосы, изгиб подбородка, свесившуюся с дивана руку и грудь, прикрытую пледом, которая то вздымалась, то опускалась по воле маятника — дыхания. Я сжимала край пледа, впиваясь ногтями в шерсть, и считала. Считала удары своего сердца. Считала вдохи Реджины. Считала минуты до рассвета. Я хотела! Хотела так, что сводило скулы и перехватывало дыхание. Хотела подойти, лечь рядом с ней, прижаться, вдохнуть запах ее кожи. Но я не позволяла этого себе, потому что еще колебалась… Нужно было сделать выбор… Очень страшный и рискованный выбор, который привел бы меня к концу привычной жизни и началу чего-то нового… И чтобы выиграть немного времени, я решила этой ночью подавить желание. Но эта пытка ожиданием сводила меня с ума. И этот выбор был тяжелее любого узла, любой веревки. — Эмма, хватит себя мучать. Давай, закрывать глаза и спи, — тихо сказала Реджина, и когда тишина стала совсем невыносимой, добавила. — Спокойной ночи. — Хорошо… И тебе спокойной ночи, — ответила я, ощутив внутри себя то самое желаемое смирение и, возможно, благодарность. За то, что меня не тронули. За то, что дали время. За то, что эта ночь, полная напряжения и нерастраченной страсти, была нужнее, чем любая близость. Луна продолжала плыть по небу. Тени танцевали на стенах. А я лежала в одной комнате с той, кто вызывала внутри меня бурлящие чувства, с той, кто сводила меня с ума, и сейчас мы были с ней разделенные всего несколькими метрами, и целой пропастью новой, непривычной нежности. И я понимала, что завтра придется сделать выбор. И настоящая ночь, та, которую мы обе ждали, была еще впереди. А сегодня нужно было просто уснуть. И я уснула с мыслью о том, что новый день принесет мне что-то новое, и это новое обязательно случится… இ}ڿڰۣ-ڰۣ~— Утро пришло не с солнцем. Оно и так не пряталось, лениво выползало из-за верхушек деревьев. А утро началось с запахом кофе и суеты. Эмма в своем халате хлопотала у плиты, пока я, молчаливая и сосредоточенная, готовила сцену, камеру, протирала объективы, мысленно представляла себе танец музы, который должна буду запечатлеть на века. Работа началась, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы залить гостиную ровным теплым светом, не резким, не контрастным, а идеальным для съемки. Эмма ушла переодеваться в соседнюю комнату, видно, она была в обиде на меня за то, что я не согрела ее этой ночью своим теплом. Но я ничего не могла поделать, ведь мне нужно было ее настоящее решение, ее настоящее желание принять мое предложение, стать моей по своей воле, а не под аффектом моей власти. Оставшись одна, я расставила мебель, создавая композицию: резной стул с высокой спинкой, старый, покрытый паутиной времени, но все еще величественный диван с мягкими подушками, и, наконец, массивный деревянный стол с бронзовыми подсвечниками. И все это на фоне стен, украшенных картинами с пейзажами дивных мест, чьи поверхности покрывали множество мелких морщинок. И тогда вошла она… Эмма, облаченная в одно из старинных платьев, замерла на пороге. Она предстала передо мной в тяжелом, темно-бордовом бархате, расшитым бисером по вороту и рукавам, с длинным, волочащимся по полу шлейфом. Лиф, плотно облегающий ее грудь и талию, переходил в юбку, которая стекала к полу пышными роскошными складками. Рукава, узкие до локтя, расширялись к запястью, открывая кисти, они казались такими бледными… Ее безымянный палец больше не украшало кольцо семейных уз. В этом платье Эмма была неузнаваема. Не современная женщина, не испуганная жертва, не моя тайная любовница. Она стала дворянкой из прошлого века, такой загадочной, прекрасной и недоступной. Ее светлые волосы, распущенные, падали на плечи, обрамляя лицо, которое в этом странном, старинном наряде казалось теперь неприступным для меня. — Эмма, это точно ты? — выдохнула я шепотом художника, увидевшего лучшее в мире творение. Она, смущенная, опустила глаза. Бархат шуршал при каждом ее движении, и этот звук, глухой, торжественный, заполнял гостиную, как музыка. — Конечно, это я, — застенчиво отозвалась она. — Чувствую себя немного не в своей тарелке, ведь это платье, наверное, стоит целое состояние. — Не говори глупости! — возразила я. — Платье лишь обертка, главная та, кто его носит. И, уж поверь, ты бесценна! — Ну, вот, ты меня еще сильнее смутила, — на лице Эммы появился тот стеснительный румянец, что всегда приковывал мой взгляд. И мне нужно было его срочно запечатлеть! — Скорее, встань рядом со стулом у окна! — приказала я повелительным тонном, поднимая камеру. — Нет, сделай шаг назад. Вот, так, а теперь руки. Положи руки на спинку стула. Да, вот так. Не смотри на меня. Смотри в окно. Туда, на озеро… И Эмма повиновалась. Ее поза была естественной и неестественной одновременно, как у человека, который не привык к такому наряду, но при котором этот наряд оживал, обретая смысл. Раздался щелчок затвора. Я сделала первый кадр этого дня. Затем начала ходить вокруг своей музы, приседая, вставая на цыпочки, ложась на пол, чтобы поймать нужный ракурс. Я снова стала одержимой, но эта одержимость теперь была другой. Я не хотела обладать Эммой. Я снимала не ее тело. Я снимала время, застывшее в ткани, и женщину, которая стала его частью. Солнце поднималось все выше, свет менялся, и я ловила каждый его оттенок, каждый блик на бархате, каждую тень, падающую от длинных ресниц Эммы. А она стояла в центре гостиной, в окружении старинной мебели. Я чувствовала, как стираются границы между веками, как Эмма переставала быть собой, превращаясь в чей-то давний сон, в чью-то забытую мечту. По крайней мере, мне так хотелось в это верить, ведь Эмма все это время молчала, послушно выполняя любую мою прихоть. И в ее взгляде, в ее движениях я видела какую-то печаль, преграду или волнение? И кажется, я знала причину этих чувств… В этом превращении, в этом танце света, камеры и старинного бархата, должна была родиться не только серия фотографий, но и новая глава наших отношений. Пришла очередь за следующим платьем. Эмма вновь скрылась в соседней комнате и когда вернулась, я, готовившая свет, замерла с поднятой рукой, забыв, зачем тянулась к софтбоксу. Второе платье было полной противоположностью первому. Не роскошь, не бархат, не блеск бисера. Оно воплощало: аскетизм, строгость и готическую простоту. Оно было черным, как полночь, из грубой, плотной ткани, вероятно, льна. Фасон строгий, почти пуританский: глухой воротник, облегающий шею; длинные, узкие рукава, заканчивающиеся на запястьях мелкими пуговицами; лиф, гладкий, без вышивки, без украшений, стянутый на талии узким кожаным поясом с медной пряжкой; а юбка, такая длинная, до самого пола, прямая, едва расширяющаяся к низу, чтобы не мешать ходить. Это было платье служанки, экономки, гувернантки, а точнее женщины, которая должна была не привлекать внимания, а быть такой незаметной, функциональной, почти бесплотной. Но на Эмме оно смотрелось вызывающе, даже зловеще-прекрасно. Контраст между строгостью одежды и ее светлыми, распущенными волосами, между темной тканью и этим ясным ликом, были раковыми для любого… Я опустила руку, камера повисла на ремне. Я не могла оторвать взгляда. Эмма встала у дивана, и свет из окна, падая на темную ткань, высвечивал ее фигуру, делая ее тоньше, выше, почти неосязаемой тенью. Она опустила глаза, как того требовал образ, и в этой позе, скромной, почти раболепной, было что-то темное, тревожное, невероятно притягательное. — Где ты взяла это платье? — мой голос дрогнул. Я подошла ближе. Мои пальцы, забыв о камере, коснулись края воротника, позволив мне ощутить кончиками пальцев грубую ткань… Она была холодной… Затем мои руки невольно скользнули по рукаву, нащупали маленькие пуговицы. — Ты… — я запнулась, у менял сел голос. — Ты просто невыносима в этом платье. Эмма подняла глаза. В ее взгляде не было испуга или смущения. Было тихое, спокойное понимание. Она знала, как выглядела. Знала, какое действие производило на меня. — Мне позировать? — спросила она ровным, почти безразличным голосом, как у настоящей гувернантки, привыкшей подчиняться. — Но ты… уверена? — с трудом выговорила я, отступая назад и получил одобрительный кивок, подняла камеру. — Тогда позируй. Но снимать мне было трудно. Потому что каждое движение Эммы, то наклон головы, то поворот корпуса, то взгляд из-под ресниц, отзывались где-то глубоко внутри меня, в том самом месте, которое я считала давно умершим. Она села на край дивана, выпрямив спину и сложив руки на коленях, что походило на идеальную позу служанки, ожидающей приказа. Свет падал на ее профиль, подчеркивая линию носа и соблазнительный изгиб, не прикрытых помадой губ. Черное платье сливалось с фоном, делая ее лицо и руки единственными светлыми пятнами в кадре. — Подними голову выше, — скомандовала я. — Теперь смотри на меня. Холодно. Отстраненно, словно тебя лишили воли к жизни. Эмма повиновалась, и в ее глазах, устремленных прямо в объектив, не было ничего. Лишь пустота, тьма, самая настоящая бездна, в которой мне хотелось захлебнуться. Щелчок. Еще один. Еще. Я снимала, но на самом деле я поклонялась. Этому образу. Этой женщине. Этой невозможной, пугающей, прекрасной служанке, которая украла мою извращенную душу. — Прекрати! — наконец, сказала я, опуская камеру. Мои руки дрожали. — Думаю на сегодня… можно закончить… Эмма, не двигаясь, смотрела на меня. В ее взгляде, только что пустом и отстраненном, появилось что-то хитрое, невероятно живое и проворное. — Я что-то сделала не так? — тихо просила она. Я покачала головой, отворачиваясь к окну. За стеклом синело озеро, и отражение Эммы в черном платье стояло рядом с моим собственным, мы были двумя тенями на стекле, неразличимыми, сливающимися в одно целое. — Нет… Просто всему есть предел, — я хрипло выдавила из себя. — Даже моему самообладанию. Эмма продолжила сидеть на диване. Ее пальцы бессознательно гладили грубую ткань юбки, и этот жест был единственным признаком ее волнения. — Я знаю, — нарушила молчание Эмма, и ее слова повисли в воздухе. — И что ты знаешь? — У тебя несколько иное… — она сделала паузу, словно пыталась подобрать нужные слова. — Искаженное понимание любви. Ведь так? — Я плохо спала сегодня, — глухо отвела я. — Ничего личного, просто устала… — Не ври мне, — голос Эммы стал тверже. — Пожалуйста, только не сейчас. Ведь ты не любишь лжецов, а что сама? Я молчала, собираясь с духом. — Я готова, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Готова принять твое предложение. Стать… твоей. — Ты не понимаешь, что говоришь, — выдохнула я. — Понимаю, — Эмма подалась вперед, и ее черное платье зашуршало по полу. — Именно в этом платье я увидела твой настоящий взгляд. Как бы ты не старалась, как бы ты не сдерживала себя, но ты есть ты. Ты хочешь не просто обладать, ты хочешь, чтобы я сама пришла, сама сказала «да», сама выбрала тебя. И вот… я выбираю. Внутри меня появилась неприятное чувство тревоги… Я по-настоящему запаниковала, так как совершенно не так себе представляло признание… Не так все должно было произойти… Я сама хотела сделать первый шаг… Но Эмма опередила меня. — А если я… причиню тебе боль? Не специально, а просто потому, что не умею иначе. Ты же знаешь, что я умею делать. С тобой. С другими… Эмма, не двигаясь, смотрела на меня. В ее взгляде не было жалости, а было то самое понимание, и решимость, свойственная Ей… Как же она была похожа на Нее… И одновременно, как же она отличалась от Нее… — Я знаю, кто ты, — она шла навстречу мне, решительно, без капли страха. — Я видела тебя разной. Ты можешь быть жестокой, властной и безразличной. Но я видела и другую тебя, ту, что делила со мной домашние хлопоты, ту, что заботилась обо мне, ту, что умела подбадривать меня и хвалить и ту, что смотрела на меня, как на чудо. Я готова рискнуть. Вопрос не во мне. Вопрос в тебе. Готова ли ты принять меня? Не как игрушку, не как модель, не как замену какой-то там музы. А как ту, кто может в любой момент сказать тебе «нет»? –, –`–, {இ Возможно, мне не стоило этого делать. Но это был самый действенный способ. Я все обдумала этой ночью и, отбросив те чувства, что продолжали истязать меня изнутри, приняла единственное правильное решение. Реджина хотела получить от меня ясный ответ на свое предложение. Она его получила, но и я должна была получить от нее аналогичный ответ. Что она хотела? Чего желала? Кого видела во мне? Реджина отступила от меня, так и не дав ответа. Она бежала, и тишина в комнате стала гудящей, полной ожидания. Я осталась стоять на своем месте, вначале наблюдая за дверью, через которую вышла Реджина, затем перевела взгляд в окно, где блестела водная гладь озера в лучах ясного солнца. Видно… я ошиблась… Придется вернуться в свой привычный мир… Но нет. Шаги вернулись. Они становились все громче, увереннее. Реджина вновь материализовалась на пороге, и в ее руках была небольшая, обтянутая потертым бархатом коробочка, старая, но бережно хранимая. Она вошла, встала напротив меня и показала мне поближе коробку. Она молча открыла ее. На темном бархате лежали два тонких серебряных браслета, почти одинаковых, но не совсем. Один был гладким, матовым, без единого украшения, такой холодный, строгий, как сама Реджина. Второй с изящной, филигранной гравировкой, с мелкими цветами и листьями, будто выросшими из серебра. Он был нежным, сложным и красивым. Реджина взяла в руки гладкий, матовый браслет. — Это мой, — сказала она, надевая его на левое запястье. Серебро тускло блеснуло в свете косых лучей солнца, проникающих сюда через окно. Затем она взяла второй, с гравировкой. Посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом. — А это, твой, — она протянула его мне. — Если ты… если ты согласна принять его. А вместе с этим я готова принять тебя такой, какая ты есть. И обещаю тебе, что никогда не причиню тебе вреда… Но чего я тебе точно не могу обещать, так это то, что смогу полностью побороть свои извращенные желания… Поэтому ты должна отдавать себе отчет, на что собираешься согласиться. И именно поэтому я давала тебе время подумать… Я смотрела на браслет, лежащий на раскрытой ладони Реджины. Серебро мерцало, переливалось, и в каждой его детали, в каждом выгравированном цветке и листке, было что-то древнее, важное, сакральное. Я медленно взяла браслет. Он был теплым от прикосновения Реджины, и это тепло передалось моим пальцам. — А ты сама уверена? — мне нужно было еще раз удостовериться в ее намерениях. — Ведь я могу принять это браслет. — Я никогда не была так уверена, — решительно проговорила Реджина, и в ее глазах, наконец, не было ни тени прежней власти, ни холода, была лишь простая, человеческая уязвимость. — Это самое настоящее… предложение. Выйти за рамки. Стать… парой. В духовном смысле, как две половинки одного целого. Если ты, конечно, согласна. Этого было достаточно. Я надела браслет на свое левое запястье. Серебро плотно обхватило тонкую кость, и гравировка, и цветы, и листья, ожили на моей коже, словно приняли меня. — Я согласна, — и эти слова прозвучали как клятва, как обет, как начало нового витка жизни. Реджина протянула руку ко мне, и скрестила наши запястья. Браслеты тихо звякнули друг о друга, и в этом звуке было что-то от тайного звона, такого чистого, высокого, обещающего. — Отныне мы связаны, — прошептала Реджина. А дальше случилось неожиданно, точнее… вероятно, должно было быть ожидаемым для меня. Не как продолжение разговора, не как логичный финал церемонии с браслетами. А как взрыв, который мы сдерживали слишком долго. Реджина подняла руку, ее пальцы легли на мой подбородок. Не грубо, не властно, а мягко, но уверенно, как берут в руки хрупкую, драгоценную вещь, боясь уронить, но не сомневаясь в своем праве. Она приподняла мое лицо, заставляя смотреть прямо ей в глаза. В глазах Реджины не было холода. Не было привычной, ледяной власти. В них горело что-то иное, невероятно жаркое, почти безумное, долго сдерживаемое и наконец вырвавшееся на свободу. — Я больше не могу, — прошептала она, и ее слова коснулись моих губ раньше, чем сами губы. А затем я ощутила поцелуй. Он не был похож на наши прежние поцелуи. Не было в нем ни борьбы, ни желания подчинить, ни хищной страсти. Он был глубоким, чувственным, медленным, как погружение в теплую воду. Ее губы, мягкие и настойчивые одновременно, скользили по моим губам, пробуя, запоминая, открывая для себя новый вкус. Это был мой вкус согласия, сказанный без принуждения. Я начала отвечать. Мои руки поднялись и легли на плечи Реджины не для того, чтобы оттолкнуть или притянуть ее, а просто чтобы ощутить, что она была реальна, что это происходит сейчас, что мы были здесь и сейчас, в этом странном доме, среди осколков прошлого и обещанного будущего. Поцелуй длился долго, а может лишь какие-то секунды. Время перестало существовать, растворилось в тепле губ, в запахе наших тел, в том, как браслеты соприкасались на наших запястьях, издавая тихий, едва слышный звон. Когда мы оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, наши лбы все еще касались друг друга. Дыхание было прерывистым, смешанным, общим. — Теперь ты моя, — тихо сказала Реджина, и в этих словах не было привычного приказа. Была констатация факта, подкрепленная не силой, а согласием. — Как будет тебе угодно, — я прошептала, касаясь губами уголка ее губ в легком, почти невесомом поцелуе. — Отныне твоя…