Lights out

Полгода назад Чан переехал в коттеджный поселок и с тех пор успел завоевать сердца всех соседей. Всех, кроме одного. Его настолько полюбили, что на следующих же выборах председателя он победил с большим отрывом, хотя даже не планировал участвовать, пока его не подговорил Чанбин — сосед через дорогу. Чан даже и не понял, чем он заслужил такое всеобщее уважение. Ну и что, что он первый предложил заасфальтировать главную дорогу? Это давно напрашивалось. Ну и что, что нашел подрядчика, да еще и скидку выбил? Любой так может. А высадить яблони на прилегающей территории вообще Феликс придумал. Чан только реализовал. Чан готовит салат на кухне и в четвёртый раз за сегодня протирает столешницу — он уже успел ее испачкать в процессе. Он думает о том, что весной хорошо бы все обработать от паразитов. Еще стоит маме позвонить. Еще Чанбин вроде бы спрашивал про его пилу, надо не забыть скинуть ему ссылку. Еще хорошо бы проверить салюты, которые он проверял вчера, так, на всякий случай. Чан перебирает эти мысли одну за другой, составляя список дел, как вдруг во всем доме гаснет свет. Чан щелкает выключателем, но ничего не происходит. Он тяжело вздыхает и выглядывает в окно, чтобы посмотреть, погас ли свет в других домах или это только его проблема. В соседнем доме темно. И в том, что за ним — тоже, хотя Чан точно знает, что и Минхо, и Чонин приехали на праздники в посёлок. Чан матерится себе под нос и заранее готовит себя ко взрыву сообщений в общем чате. Он идет в котельную и включает аварийный генератор. Что ж, в связи с последними событиями стоит ожидать гостей, ведь благодаря его тревожности он все еще единственный человек в этом поселке, у которого есть аварийный генератор. Чан идёт ставить чайник. Первым появляется Джисон. Он по-хозяйски открывает дверь без стука и сразу же жалуется на электричество, параллельно уплетая только что почищенный Чаном мандарин, и достаёт свою кружку со Шреком из шкафчика над раковиной. — В общем чате уже кипиш, но я уже написал, что у тебя генератор, так что жди гостей, — говорит Джисон. Чан треплет его по голове и идет заканчивать резать салат. Он в принципе чего-то такого и ожидал. Еще через пятнадцать минут появляется Чанбин со своим бойфрендом. Они выглядят немного потрепано, и у Чана закрадываются мыслишки, что отключение света отвлекло их от чего-то интересного. Они более вежливы чем Джисон, но глобально все хотят одного — быть в доме с теплом и электричеством в новогоднюю ночь. И Чан не может их осуждать. Они, конечно же, остаются. Следующим приходит Чонин. Он с грустным лицом жалуется Чану на тяжелую судьбу и показывает язык Джисону. Тот кидает в него коркой от мандаринки. И закрывают парад соседей Феликс и Сынмин. Чан так и не понял, что между ними, но живут они вместе. Феликс тут же начинает разговор с Хёнджином, параллельно вовлекая туда и Чонина. Сынмин несет на кухню пакет с пластиковыми контейнерами и начинает его разгружать. Он из тех людей, кто всегда говорит по делу и не боится брать на себя ответственность, поэтому Чану однозначно нравится Сынмин. Когда Чан занимался асфальтированием дороги, тот вызвался помочь ему с расчётами площади и справился на отлично. Чан оглядывает гостиную и пересчитывает головы. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Кого-то не хватает и Чан точно знает кого. Не пришёл только Минхо. Чан думает, ну уж нет. Если этот долбоеб собрался насмерть замёрзнуть — хрен ему. Только не в его смену. Не в его смену.

***

По крайней мере так повторяет про себя Чан, когда идет по хрустящему снегу за Минхо. В лицо дует ветер, заметая снежинками. Теплый свет из окна его дома выглядит оазисом в тёмной пустыне остального поселка. На улице уже темно, но Чан помнит свой поселок наизусть, знает, где кто хранит ключи от калитки, где злая собака, не входи — убьет. В случае Минхо — кошка. И эта кошка он сам. Чан отряхивает ноги на крыльце, смахивая снег с шапки, чтобы не заносить в дом, и открывает дверь. Переступив через порог, он сразу же натыкается взглядом на зловеще сидящего в кресле Минхо. Чан тяжело вздыхает. Ну вот он, его подарочек. Его вредный, злобный недотрога-подарочек, ради которого Чан пёрся под снегопадом в минус восемнадцать. И ведь даже спасибо не скажет! — Ну и что ты здесь сидишь? — говорит Чан. У Минхо в домике, как и у всех кроме Чана, нет света. Посредине комнаты стоит почти остывшая батарея (Чан трогает ее рукой под зловещий взгляд Минхо), а сам Минхо сидит на кресле в куртке, накрывшись пледом, и освещает пространство перед собой ручным фонарем, потому что это единственный осветительный прибор, который работает от батареек, а не от сети. Вот же упрямец, думает Чан. У Минхо, блин, из окна видно, что у Чана в доме горит свет. Но он все равно выбирает надувшись сидеть здесь, чтоб его. У него довольно мило, Чан бывал тут пару раз, когда Минхо болел — он заносил ему лекарства и продуктов. Не по просьбе Минхо, конечно же, а скорее даже вопреки. Минхо его всего обматерил тогда и выставил за дверь через минуту. Чану бы впору было обидеться на такое, но стоило ему увидеть в окно, как Минхо тщательно разбирает пакет, который тот ему принёс, читает инструкции и улыбается при виде своего любимого пудинга, Чан понял, что только ради этой улыбки готов был ему всё простить. К тому же потом Минхо приготовил ему шикарный самгёпсаль. Оставил правда на крыльце, типа это не от него вовсе. Помытые контейнеры Чан потом также тихо оставил уже на крыльце Минхо. И их отношения всегда были такими. Натянутыми, но теплыми. Нервными и взрывными, а потом тихими и мягкими. Когда Чан только переехал в этот дом, он, конечно же, пытался наладить соседский контакт, но Минхо был настроен враждебно с самого начала. Тогда Чан еще не знал, что соседний участок, тот самый, который купил Чан, Минхо присматривал себе, и ему не хватило каких-то десяти миллионов вон. Об этом ему рассказал Феликс, когда они рубились в онлайн-игру, во время которой Чан не затыкаясь жаловался на проделки Минхо. Проделками Чан называет отказ Минхо от чужой помощи, даже когда очевидно, что без неё в деле не обойтись. У него как будто аллергия на просьбы. — Чего пришел? — Минхо фыркает. — Не могу поверить, что мне приходится в новогоднюю ночь уговаривать тебя идти туда, где есть тепло и электричество, — бормочет Чан, разуваясь в коридоре. — Так не уговаривай, я тебя здесь не держу, — говорит Минхо, сильнее кутаясь в шарф. Когда он говорит, у него изо рта идет пар. Чан думает, что теплоизоляция у Минхо в домике ни к черту, раз за такое короткое время он успел так сильно остыть. Надо будет спросить у Чонина номер мастера, вроде он к зиме себе что-то утеплял. Минхо сидит на том же месте и двигаться явно не планирует. Чан начинает закипать. Он делает вдох и выдох чтобы успокоиться. А потом проходит в своих утепленных носках с ёлочками через гостиную к кухне. Чан лезет в холодильник. — Эй, ты что делаешь? — Минхо чуть ли не подскакивает с места, но потом вспоминает, что вообще-то планировал не двигаться и не реагировать, и только неловко ёрзает. — Налоги собираю, — ровно говорит Чан. — Охренел совсем, мистер председатель? Это моя еда! Чан ничего не объясняет, просто достаёт из кармана пластиковый пакет и начинает складывать туда коробочки. Минхо надувается от возмущения. Его терпение лопается на глазах. Это хорошо, думает Чан. С таким Минхо намного легче, чем с тем, который играет в игнор. План Чана работает. Минхо с недовольным лицом и бешеным взглядом подскакивает к Чану и пытается вырвать у него из рук контейнер с незаправленным салатом. Чан сопротивляется. Они еще минуты две проводят в этой детской борьбе, но в конце концов Чан позволяет Минхо вырвать злосчастную коробочку. Радость Минхо длится недолго. Потому что через минуту Чан просто закидывает его себе на плечо, хватает пакет с продуктами из холодильника и направляется к двери. Минхо материт его на каждом шагу. У двери Чан спрашивает: — Сам скажешь, где ключ, или дверь открытой оставить? Минхо обиженно молчит, надув губы. Не то, чтобы в темноте было видно его лицо. Чан подбрасывает его у себя на плече. Минхо вскрикивает. — На крючке на вешалке… — нехотя произносит он. Чан лишь хмыкает, находит ключи и закрывает за ними дверь.

***

Чан ставит Минхо на пол, только когда они переступают порог дома Чана. Минхо по дороге успевает отшлепать Чана по заднице, но тот, ожидаемо, не реагирует. Потом оказывается, что Чан и тапочки его успел прихватить. Минхо смотрит на Чана неодобрительно, но тапочки все равно берёт. Чан снимает куртку, хмыкает и несет пакет на кухню. Он украдкой смотрит на Минхо, пока моет руки в кухонной раковине. Минхо, в отличие от Чана, еще ни разу не был у него дома. Он приходил на приветственное барбекю еще летом, но тогда Чан накрывал стол в беседке и до экскурсии по дому так и не дошло — они пошли купаться на озеро. Да и Минхо тогда заглянул только чтобы выразить своё недовольство положением вещей, и, не задерживаясь, ушёл с участка с гордо поднятой головой. Минхо осторожно оглядывается. Большая гостиная плавно переходит в кухню. Камин уставлен разными безделушками, а на шкафу выставлены какие-то кубки и награды вперемешку с семейными фотками. Минхо отмечает, что все заметные поверхности чистые — кто-то явно готовился к празднику. Но долго оставаться незамеченным не получается никак — Феликс тут же тянет его обниматься, ребята машут руками с дивана, Сынмин громко возмущается, что они закрывают ему обзор на телевизор, на что Минхо показывает ему средний палец в ответ. Чан улыбается себе под нос и вытирает руки полотенцем. Он по-настоящему любит собирать людей вокруг себя, это его стихия и отдушина. Ему нравится смотреть, как ребята взаимодействуют, пусть в этот раз их сбор нельзя назвать полностью добровольным. Он идет к холодильнику, начиная выкладывать продукты из пакета, как вдруг чувствует, что его оттесняют бедром. Минхо выхватывает пакет из его рук и снова пихает его бедром, выталкивая из зоны холодильника. Чан из вредности пихает его бедром в ответ. На что Минхо смотрит на него как на врага народа. Чан поднимает руки в сдающемся жесте и со смехом отходит от Минхо. Все подтягиваются к столу. Джисон в основном занимается кражей закусок с расставленных тарелок. Хёнджин режет овощи, Чанбин делает вид, что ему помогает. Феликс берет на себя сервировку стола, после чего к нему присоединяется Чонин. Минхо, к удивлению Чана, тоже участвует. Он аккуратно нарезает тарелки с сыром и хлебом, то и дело кружа около Чана, который моет посуду. Сначала Чан думает, что ему кажется. Но когда Минхо врезается в него уже третий раз, он думает, что тот еще ничего не выпил, чтобы вести себя настолько неуклюже. И ехидная улыбка, тень которой Чан ловит на губах Минхо после очередной попытки впечатать его в столешницу, только подтверждает его догадки. И Чан позволяет ему. Он позволяет Минхо врезаться в него, позволяет ехидничать на тему его неловкости и неправильно нарезанного салата. Позволяет Минхо быть недовольным и колючим столько, сколько он захочет, потому что Минхо сейчас здесь, в теплом освещенном домике Чана, и это самое главное. Они садятся за стол уже ближе к одиннадцати вечера. Ребята громко разговаривают о каком-то новом фильме, Чанбин разливает шампанское, а Джисон пытается выкрасть побольше красной икры из банки. На фоне играет какая-то дурацкая музыкальная передача. И Чан проваливается в свои мысли, наслаждаясь суетой, наслаждаясь шумом чужих голосов, наполняющих его пространство, и думает, что так всё и должно быть. Сам Чан не пьёт алкоголь. Для себя он всегда берёт безалкогольное шампанское, чтобы не чувствовать себя белой вороной на тусовке, где социально принято выпивать. Но его взгляд время от времени проходится по количеству пустеющих бутылок и чужих бокалов чисто по привычке, дурацкой привычке, от которой Чан не может избавиться. — Они же не дети, не нужно так пристально следить, — вполголоса говорит Минхо, отрывая Чана от очередного раунда подсчёта выпитого и мысленной проработки самых негативных сценариев. В голосе Минхо нет ни осуждения, ни заигрывания — он просто мягко констатирует факт, и подступающее к горлу Чана чувство вины немного отступает. Ему почти стыдно за собственную одержимость контролем, но Минхо не стыдит его за его привычки. Никогда. Только напоминает. — Знаю, — отвечает Чан, но следить не перестаёт. Не может. Минхо переходит на лимонад. А потом Минхо пихает его ногой под столом, хотя сам демонстративно смотрит в другую сторону, иногда поглядывая краем глаза на Чана. Как будто ему так хочется побесить его и увидеть реакцию, но при этом боязно посмотреть прямо в глаза. Это доходит до того, что Чанбин, сидящий справа от Чана, наклоняется и говорит ему на ухо: не слишком ли много ты ему позволяешь? Чан давится шампанским и Чанбину приходится хлопать его по спине. В этот момент Чан осознает, что их с Минхо игра не такая уж и незаметная, как он думал. Чанбин только смеётся, переводя взгляд на Минхо. Чан не понимает, слышал ли он его слова, но Минхо метает взглядом всё равно. Когда Минхо в четвертый раз тянется за ложкой греческого салата прямо перед носом Чана, тот ловит его руку, чуть сжимает, а потом встаёт и сам кладёт ему на тарелку эту ебучую одну ложку греческого. Ну сколько можно? — А ведь еще пару часов назад ты отказывался идти в мой дом… — резонно замечает Чан, смотря, как Минхо ковыряется в тарелке с расстроенным видом. Кажется, его шалость не удалась. — С чего такие перемены? Минхо поднимает на него взгляд. — Можешь считать это моим новогодним подарком, — говорит Минхо, но Чан видит по лицу, что там есть что-то большее, — Ты хорошо себя вёл в этом году, заслужил. Ровно в двенадцать часов Чан загадывает, чтобы этот день никогда не заканчивался.

***

В половине четвертого ночи уровень энергии тусовки заметно падает. Чанбин начинает засыпать у Хенджина на плече, Джисон чуть ли не падает при попытке встать со стула, а Феликс уже прикладывается спать на диване. Чан пытается распределить всех по комнатам. Чанбина с Хенджином поселяют в гостевую, потому что разделяться они отказываются наотрез. Джисон столбит за собой диван и пытается уговорить Чонина лечь с ним, на что тот кричит, что ни с кем спать не собирается, и занимает единственный надувной матрас в доме. Феликс решает занять второе место на диване, потому что оттуда можно смотреть телевизор. Сынмин занимает раскладушку, потому что с нее можно смотреть на Феликса и вообще пробивать обстановку. Ну и остаётся… Второе место на кровати Чана. — Нихуя подобного! — громко возмущается Минхо. — Минхо… — Я сказал — нет! Я лучше в ванне лягу, чем с тобой. — У меня душевая кабина… — с легкой улыбкой произносит Чан. Минхо смотрит на него так, будто сейчас убьет. Чан не понимает, к чему эти показательные выступления, когда все видели, как Минхо буквально лип к нему весь вечер. Наверное, это всё что-то значит в глазах Минхо. Сынмин со знающим видом подмигивает Чану, но в ответ получает лишь легкий подзатыльник. Чан ложится у стенки, Минхо — с краю, потому что вдруг ему срочно нужно будет выйти, а через Чана он лезть не собирается. Чан залезает под одеяло и смотрит на Минхо, который демонстративно отодвигается на самый край кровати и отворачивается от него. Своей взрослой осознанной частью Чан понимает, что эти эмоциональные качели до добра не доведут. Но его детское желание поиграть в эту игру зудит в одном месте так сильно, что Чан уже не может притворяться, что ничего не происходит. Он жаждет этой живой, настоящей близости, даже если она достанется ему путём провокации. И взрослый, ответственный Чан переворачивается на бок. Потом на другой. Потом пытается поправить одеяло. Все эти шуршащие звуки рассекают тишину его комнаты. Сначала ему реально неудобно, а потом он видит, как это бесит Минхо, и решает немножко поиграть. Минхо думает, что с него хватит этого дерьма. — Чан, — серьезным тоном говорит Минхо. Чан не слушает. Он продолжает ворочаться. Тогда Минхо резко дергается и наваливается на Чана всем весом, придавливая сверху и обездвиживая. — Если ты не прекратишь, я тебя ебну, — шипит он ему в лицо. — О Господи, как же страшно, боюсь-боюсь, — с сарказмом говорит Чан, на пробу пытаясь подвинуться, на что Минхо вдавливает его в матрас сильнее. Его щёки тут же вспыхивают красным. Хорошо, что в темноте не видно. Чан смеётся, пытаясь отвлечь внимание. Минхо от этого только сильнее закипает, хмурит брови и толкается коленкой между ног. Кажется, у Чана какой-то пунктик на злого Минхо. Что ж, ему же хуже. — Ты доиграешься… — сквозь зубы говорит Минхо. — Это мы еще посмотрим, — говорит Чан, и переворачивает их на 180 градусов так, что теперь к постели прижатым оказывается Минхо. — Сука, — матерится Минхо и начинает дергаться. Чан отпускает его почти сразу и тут же оказывается отброшен на другую сторону кровати. Чан улыбается себе под нос, но больше не дергается и не ерзает. Произошедшее мягким слоем оседает в его голове. Ему этого взаимодействия хватит на весь следующий месяц. Минхо, прижимающий его к кровати и обещающий ебнуть. С ума сойти. Они лежат в относительной тишине пару минут, прислушиваясь к звукам в доме: внизу еще тихо играет телевизор, из гостевой слышится шепот, а в гостиной — приглушенный смех и шаги, кажется кто-то вышел из ванной. Ветер снаружи колышет деревья и одно из них задевает веткой стену дома. Приглушенное скрежетание наслаивается на гул генератора и только тогда Чан действительно расслабляется. Его крепость выдержит всё: и отключение света, и снегопад, и морозы. И то, что он может собрать здесь столько дорогих ему людей и подарить им уют и безопасность, которую он так тщательно выстраивал, заставляет тепло разливаться в груди. Когда они уже молчат минут десять, Чан не выдерживает. — Почему ты не пришёл ко мне сам, Минхо? — спрашивает Чан шёпотом. — А почему должен был? — так же тихо спрашивает Минхо. Для него ответ лежит на поверхности, но сам он его не произнесёт никогда. Так почему же Чан заставляет его? Напряжение тугим комком оседает в животе. Чан оставляет невысказанными свои причитания о том, что в своем домике Минхо бы замерз без тепла и света. — Ты же знаешь, тебе тут всегда рады… Минхо морщится. Опять Чан и его добрососедство. — Когда-нибудь ты поймешь что мне от тебя ничего не нужно, Чан. — тихо говорит Минхо. Чан молчит. Он пока не понимает, кому и что Минхо пытается доказать своей показательной самостоятельностью, но одно он знает точно — он не позволит ей сгубить его. — Ты поэтому весь вечер пытался меня обтереть со всех сторон? Вдруг Минхо с размаху закидывает свою ногу прямо на ноги Чана и тот кряхтит от боли. Минхо смеется. — Нет, не поэтому, — говорит Минхо. — Уже жалеешь, что притащил меня сюда? — Нет, — сонно бормочет Чан. — Никогда. Так они и засыпают: Чан, повернутый к Минхо, и Минхо, смотрящий в потолок, с закинутой на Чана ногой.

***

Свет включают где-то под утро. Аварийный генератор автоматически отключается и его успокаивающий гул растворяется в утренней тишине. За окном светло и снег крупными хлопьями падает с неба. Чан читает сообщение о восстановлении электроснабжения от аварийной службы и пересылает его в общий чат. Минхо уже две минуты стоит у столешницы с двумя чашками чая и сахарницей. Феликс замечает это и тихонько подходит сбоку. — Он любит покрепче и без сахара, — тихо говорит Феликс и игриво пихает плечом пытающегося дать ему по шее Минхо. Минхо ставит чашку чая перед носом Чана и уходит как ни в чем не бывало, даже не взглянув в его сторону. Чан улыбается, глядя в чашку. Медленно, один за одним, соседи разбредаются по домам, с обещанием зайти на настолки позже вечером. Все, кроме Минхо. Минхо носит тарелки со стола, перекладывает остатки еды в коробочки, расставляет посуду обратно по шкафам. Чан не понимает, в чем дело, но не возникает. Если бы не Минхо, это пришлось бы делать ему самому. Минхо трется около него, но не лезет напрямую. Чан уже начинает думать, может надо было более обтягивающий свитер надеть, и дело бы пошло быстрее? Джисон перед уходом подмигивает. Чанбин пытается всунуть Чану пачку презиков, которую тот вежливо отклоняет под громкий смех Хенджина за спиной. Феликс желает удачи и обнимает крепко. Сынмин пожимает руку. Чонин просто накидывает куртку и машет рукой уже на пороге. Они остаются в домике одни. Минхо бормочет себе под нос: «да похуй» и прижимается к моющему посуду Чану, запуская холодные руки под чужой свитер. Минхо проводит по его груди, а потом его руки опускаются к кромке штанов и у Чана перехватывает дыхание. — Минхо… — отвечает Чан. — А чего ты от презиков Чанбина отказался? Может нам бы пригодились… — произносит Минхо и прижимается к Чану сзади, рукой накрывая его член через треники. Чан давится воздухом, а его щеки наливаются красным — он не думал, что Минхо слышал тот разговор. Чан выключает воду и ставит тарелку обратно в мойку — не домыл, но продолжать это дело становится травмоопасно. Он думает о том, что кухня не место для таких занятий. А Минхо вот особо не думает — сразу делает. Прижимается еще ближе, почти вжимая Чана в раковину и одновременно сжимает свою руку на нём, заставляя стонать и дёргаться, хватаясь за край столешницы. Минхо кладет свой подбородок Чану на плечо, второй рукой пробирается к голой коже под свитером, и Чан почти не выдерживает. Его мозг перегружен ощущениями и реакциями настолько, что он не успевает переживать о том, что вообще-то они в полупубличной гостиной-столовой, здесь везде окна, а дверь никто так и не запер. Минхо оставляет дорожку поцелуев на шее у Чана, сжимая его талию под свитером. И Чану горячо и он рассыпается на части под напором Минхо, но самое удивительное в том, что он просто позволяет этому случиться. Не сопротивляется своим желаниям, не теряется в тревожных мыслях, а просто сжимает своей рукой руку Минхо под его свитером, чуть откидывает голову, чуть подаётся назад. И Минхо чувствует это и его размазывает. Он стонет Чану на ухо, хотя это его рука сейчас в штанах у Чана, а не наоборот. И Минхо достает руку из-под свитера и запускает ее Чану в волосы, оттягивая, не давая отвлечься, направляя. И Чан позволяет ему. Чан вспоминает, как Чанбин в разгар тусовки спрашивал его, не много ли он позволяет Минхо. И краснеет, понимая, что много, очень много, но Чанбину об этом знать не обязательно. И всё, что существует для него сейчас, это жаркое дыхание Минхо у его уха, его рука на промежности, его пальцы в волосах, его уверенность в том, что он Чана удержит и это Чану можно, которой хватает на них двоих. — Давай, Чанни. Чан дёргается резко и стонет, прикрыв глаза, толкаясь к Минхо последние пару раз, а потом обмякает в его руках. И впервые с момента чертового отключения света в голове у Чана становится тихо. И это не тишина, означающая затишье перед бурей, а просто тишина. Они замирают в этом положении на несколько минут. А затем Минхо разворачивает Чана к себе лицом, прижимая его поясницу к раковине. Он до сих пор в шоке, что Чан позволяет ему так себя вести, позволяет взять контроль в свои руки и довести Чана. Но есть еще кое-что, в чем он должен Чану признаться. — Чанни, мне нужно тебе кое-что сказать. — Ммм, — мычит Чан, дёргая Минхо за воротник и притягивая к себе плотнее. Пиздец, какой же он красивый, когда его ведёт, думает Минхо. Пиздец, как же классно, когда он называет меня Чанни, думает Чан. — Чан, — снова пробует Минхо. — Да? — Я вчера хотел приготовить пирог на всех к празднику… И врубил кухонный комбайн… Чан останавливается и со сконфуженным лицом смотрит на Минхо. Зачем он ему это рассказывает? — Так вот, — продолжает Минхо, нервно вздыхая, — когда я его включил — везде вдруг резко вырубился свет… Чан замирает на месте. До него наконец начинает доходить, что Минхо пытается ему сказать. — Минхо… Ты что, вырубил свет во всем посёлке, чтобы забраться ко мне в постель? Чан улыбается так самодольно, что Минхо сразу же хочет его за ухо укусить. — Ты совсем охренел? Я тебе в своих проступках признаюсь, а ты только про постель думаешь?! — Минхо шлепает его по бедру, и дергает Чана на себя. — Вообще-то за твои проступки теперь я тебя должен наказывать на правах председателя. — Как же страшно, боюсь-боюсь, — возвращает Минхо его же фразу. Чан смеётся, закидывая голову назад, держась за шею Минхо своими руками. Какой же Минхо смешной. Как вдруг свет мигает и погасает. Опять. Чан перестает смеется. — Минхо? — Ну в этот раз это точно не я… — ворчит он. Чан поворачивается к окну и выглядывает окна дома Чанбина. Но там сплошная темнота. Чан, следуя ритуалу, идет в котельную включать аварийный генератор. Когда он возвращается в уже снова светлую кухню, Минхо ставит чайник. Чан ловит ощущение дежа вю. Чан подходит к Минхо почти вплотную. — Так на чем мы остановились? Он тянется к Минхо, чтобы поцеловать его, когда входная дверь открывается без стука и оттуда появляется Чанбин с Хёнджином с виноватыми лицами. — Хен, тут это короче… Мы просто джакузи хотели включить… А оно вон что… — говорит Чанбин, пряча глаза в пол. Чан смотрит на него минуту, а потом начинает смеяться. Мда, трансформатор точно придётся заменить. Чан смеется, утыкаясь Минхо в плечо и слушает шум включенного генератора, шуршание разувающихся Хенджина с Чанбином, дыхание Минхо около его уха. И генератор, когда-то купленный от страха и желания всё иметь под контролем, становится символом чего-то совсем другого, тёплого, большого и мягкого. И в этот момент Чан выдыхает, выдыхает и отпускает и свои тревоги, и бесконечный просчёт сценариев и запасных планов, и необходимость быть всё время начеку. Он позволяет себе расслабиться и не контролировать больше ничего, кроме силы, с которой он притягивает к себе этого упрямого, невероятного человека, ведь он понимает, что больше он не один.