Шпион, который его любил

      Вечер в клубе «Атенеум». За кофейным столиком беседуют двое: Хамфри Эплби, главный личный секретарь министра административных дел, и сэр Арнольд Робинсон — постоянный заместитель министра в МАД.       Сэр Арнольд невозмутим, как скала в потоке времени. Смиренный Эплби перед ним, словно студент, отвечающий на экзамене. Молодой чиновник излагает ментору устный отчёт о последней катастрофе, учинённой его подопечным политиком. Несмотря на строгий костюм-тройку и старательно-серьёзное лицо, Эплби тем не менее выглядит скорее мечтательным поэтом, нежели карьерным бюрократом. Причина и в задумчивых карих глазах, и в тёмных вьющихся волосах, добавляющих его облику лёгкую богемность — особенно в сравнении с его викториански-чопорным визави. С возрастом эта романтическая миловидность уйдёт, надо надеяться, — полагает сэр Арнольд.       С изощрённостью, достойной выпускника Бейлиола, и таким образом, чтобы Робинсон понял: его верный ученик предпринял все меры, дабы деятельного министра административных дел если не остановить, то значительно замедлить, Эплби выстраивает между собой и патроном линию защиты из слов. Он скрупулёзно следовал всем рекомендациям сэра Арнольда, а потому, даже если в чём-то отчасти и потерпел неудачу, то винить его (а тем более наказывать) — нецелесообразно и…       Именно в этот момент в дверях клубного обеденного зала появился статный широкоплечий блондин, притягивающий к себе всё внимание. Сэр Джон Хальстед, высший офицер британской разведки.       Арнольд заметил его раньше, чем Хамфри. А также заметил, как взгляд Хальстеда, скользнув по окружению, задержался затем на его ученике. При этом на губах сэра Джона появилась его фирменная кривая усмешка. Ухмылка человека, который знает больше, чем показывает, и получает от этого не такое уж тайное удовольствие.       — По всей видимости, к нам сейчас присоединится Джон Хальстед, — произнёс Арнольд сухо, останавливая Хамфри на половине фразы мановением руки.       Тот обернулся, но прежде, чем Хамфри повернул голову, Арнольду стала очевидна перемена в его настроении: едва скрываемая искренняя радость.       — Ах, Джон, как вы кстати! — произнёс Эплби, голос его зазвучал значительно мелодичней и звонче, чем мгновение назад, когда он выводил сложный рисунок оправданий.       Хальстед кивнул обоим, здороваясь:       — Арнольд. Хамфри.       Рука сэра Джона на пару секунд задержалась на плече Эплби (Робинсон мысленно отметил этот непринуждённый собственнический жест), прежде чем он занял место рядом с молодым секретарём.       — Спасаете МАД от последствий очередного крестового похода политиканов во славу экономии, как я слыхал? Бедный мальчик. Арнольд, почему бы тебе не перевести Хамфри ко мне? В Службе безопасности и контрразведке такой ерундой, как профицит бюджета, голову забивать не надо, — в бархатном баритоне Хальстеда Арнольду померещилась издёвка.       — О нет, вы слышали неверно, — возразил Хамфри, — скорее, мы с сэром Арнольдом проводим тактическую рекогносцировку перед бюрократической контратакой. Разрабатываем стратегию сдерживания креативности министра. Тормозим некоторые преждевременные политические процессы, иными словами. Исключительно ради спасения цивилизации, естественно.       В его тоне появились чуть игривые нотки, которые Арнольд никогда не слышал у своего протеже раньше. Он наблюдал с поднимающимся в душе иррациональным раздражением за тем, как Хальстед, подперев подбородок рукой, с выражением снисходительной благосклонности внимает очередной витиеватой словесной арабеске Хамфри про необходимость креативной инерции в функционировании государственного аппарата. Внимает куда более заинтересованно, чем того требует обычная вежливость. Ну а Хамфри будто бы искренне желал Хальстеда впечатлить!       Солдафоны из Обороны и Разведки зачастую считали дела Министерства административных дел неважным перекладыванием бумажек, синекурой для секретарш, но Хальстед его ученика выслушивал с подозрительно неподдельным интересом и возмутительной отеческой теплотой во взгляде. Переманить задумал?.. Из мира, где царит Арнольд Робинсон: Космоса стройных графиков, точных цифр и ясных правил — в свой Хаос, населённый узколобыми «офицерами и джентльменами», у которых под фуражкой кроме военного устава и нескольких строф Киплинга дай бог полторы строки Цицерона найдёшь...       Будь Арнольд человеком страстей и эмоций, он бы, вероятно, чувствовал гнев или даже ревность (сугубо профессиональную, разумеется). Но будучи по характеру бесстрастным бюрократом, он ощутил лишь досаду: это ведь в его доме сэр Джон Хальстед и Хамфри Эплби были друг другу представлены. Пару недель назад на одном из светских приёмов, что устраивала леди Робинсон. Арнольд, конечно, приглядывал за Хамфри, но не видел большой беды в том, что он с Хальстедом полвечера не отходили друг от друга (исчезая время от времени то в библиотеке, то в саду). Но потом-то сэр Джон вообще отвёл дорогую леди в сторонку и заявил, что увозит её любимчика смотреть «Историю Пелопоннесской войны» Фукидида: редкое издание, которое он — якобы — недавно приобрёл в свою коллекцию. Такая срочность немного леди Робинсон позабавила: выходка абсолютно в духе Хальстеда. Арнольд вмешиваться в личные дела младшего и старшего коллег посчитал неуместным: если Хамфри настолько заинтересовался редкостями частной коллекции сэра Джона, что и сам не прочь позволить добавить свою персону этому известному «коллекционеру» в список его побед... Сэра Арнольда всегда больше прельщали справочники, словари и энциклопедии в добротном переплёте, но он понимал, что более творческому и мечтательному уму иногда простительно (а порой даже необходимо) ненадолго отвлечься на лёгкое чтение. Пусть это будет эксцентричный, но крайне благонадёжный Хальстед: персонаж, словно сошедший со страниц новомодного «Джеймса Бонда» — лучше, чем какие-то проходимцы на тёмных аллеях или в подпольных клубах... с которыми, как сэр Арнольд всё-таки надеялся, осторожный Эплби по возможности не якшался.       Теперь же Робинсону оставалось лишь смотреть и удивляться непринуждённости, с которой Хальстед вызывал у Хамфри ту самую нежелаемую реакцию, которую он годами пытался у любимого протеже извести: смесь желания угодить и искренней «платонической вовлечённости» («Влюблённость» — это всё-таки что-то из лексикона дамской литературы.) Арнольд как наставник старался культивировать в Хамфри целеустремлённость, кропотливое внимание к деталям и интеллектуальный снобизм. Хамфри если не перенял эти качества у своего патрона по-настоящему, то научился имитировать их с талантом истинного лицедея. Но в обществе Хальстеда…       — Креативная инерция, значит? Красиво говорите, Хамфри. Но, по моему опыту, некоторым секретарям, особенно молодым и талантливым, тоже не помешает немного креативного торможения: чтобы не слишком скорострельно… достигали цели! — сказав это, сэр Джон подмигнул ему с заговорщицким видом. — Признак недостатка выдержки, на мой взгляд.       Слегка покраснев, Хамфри метнул быстрый взгляд на Арнольда, затем в притворном осуждении воззрился на Хальстеда:       — Сэр Джон, ваши метафоры, как обычно, на грани фола.       Хальстед с невинной усмешкой ответил:       — Какие ещё метафоры? Я имел в виду оперативную работу, разумеется. Ключевым фактором для долгосрочного успеха операции является не скорость, а правильное позиционирование, как я тебе недавно демонстрировал… Наверняка ты вспомнишь подходящую байку из нашего любимого автора, старины Фукидида.       Хальстед склонился к Хамфри ближе, сказал что-то достаточно тихо, чтобы Арнольд едва расслышал — уж вряд ли каламбур на латыни! (Будь у Хальстеда немного больше классического лоска, он мог бы завершить фразу чем-нибудь вроде афоризма Carpe noctem, но куда там. Впрочем, это ведь парафраз Горация, а не Фукидид.) Так или иначе, всё равно светский лев Хальстед предпочитает классике вульгарность, это всем известно. На его очередную шутку Эплби фыркнул, будто подросток. Смех, к его чести, он быстро подавил, опустив голову и прикрыв улыбку ладонью. Но глаза его заискрились мальчишеским весельем. Арнольд к такому легкомысленному настроению подчинённых не привык. В крайнем случае, в порядке исключения, глазам его протеже следовало блестеть от навернувшихся слёз — если довелось напортачить в подготовке серьёзной документации.       — Джон, ваши остроты просто шокирующе чудовищны, — после секундной заминки нашёлся с правильной репликой Хамфри, но в его голосе не было достаточного упрёка, лишь всё те же нотки игривости, провоцирующие сэра Джона продолжать.       — Простите, Хампи, забываю порой, что имею дело не с выпускником Кембриджа, — парировал Хальстед, и это полудетское оксфордское прозвище Хамфри, такое личное, повисло в воздухе, будто вызов его ментору. — Раз так, давайте назовём это двусторонним культурным обменом.       Арнольд взял свой бокал, пригубил, чтобы перебить горький привкус глухого раздражения. Он был тем, кто познакомил их! Идею, конечно, изначально предложила его дорогая супруга, обожающая сводить пары из круга их незамужних подруг и холостых друзей. Леди Робинсон посчитала, что в случае с их любимцем Эплби, этот план тоже вполне рационален: это ведь будет так безопасно, удобно, практично для Хамфри. В высшей степени целесообразно. Гораздо разумнее всего того, что бедняжка, скорее всего, предпринимает сам. Сэр Арнольд, немного подумав, поддержал затею дорогой спутницы жизни: разве согласно Платону, мудрая Диотима не была советницей в делах любви Сократа, мало интересовавшегося слабым полом?.. Нравы послевоенной Британии постепенно смягчались, клетка притворного «лавандового» брака, не говоря уже о шарлатанстве с медицинским «излечением», больше не являлись единственными приемлемыми прогрессивным обществом вариантами. На горизонте уже начало 1970-х, как-никак. Таким, как Хамфри, в наши дни вполне позволительным считается найти постоянного партнёра и жить в союзе, схожим с обычным браком (не афишируя и не выпячивая, само собой), почти не опасаясь шантажа или криминального преследования — теперь, когда реплики за декриминализацию однополой связи раздаются в обсуждениях не только на страницах прессы, но и в кругах парламентариев.       Логично, что в результате добросовестно выполненного плана по подбору достойного респектабельного компаньона, занимающего достаточно высокое положение в иерархии Уайтхолла, чтобы сделать убеждённого холостяка Эплби недосягаемым для недоброжелателей и сллетен, сэру Арнольду приходится наблюдать, как его драгоценный протеже, лучший ученик и ближайший друг, расцветает под ласковым и лукавым взглядом другого мужчины, будто влюблённый школьник!       — Хамфри, — произнёс Арнольд ровным голосом. — Вернёмся к проблеме в Министерстве административных дел. Я полагаю, ты готовишь всесторонний отчёт?       Атмосфера в одно мгновение изменилась: Хамфри, словно по щелчку, переключился. Искорка в глазах погасла, уступив место хорошо знакомой серьёзной и почтительной внимательности. Так-то лучше.       — Безусловно, сэр Арнольд. Черновой набросок уже готов. Я полагаю, наиболее целесообразным будет подход, основанный на седьмом параграфе регламента 1948 года… — Хамфри снова обращался лишь к нему.       Робинсон задавал наводящие вопросы, направлял мысль в нужное русло. Хамфри возвращён на должную орбиту, контроль и гармония восстановлены.       Краем глаза Арнольд видел, как сэр Джон откинулся на спинку кресла, смакуя бренди. Ухмылка на его лице стала другой. Отличалась от той, отечески нежной, предназначенной для Хамфри. Сейчас Хальстед смотрел в упор на Арнольда, с неясным тому триумфом. Будто считал, что обыграл его в какой-то игре. Что он себе вообразил?.. Надо сказать леди Робинсон, что Джон, пожалуй, всё же чуточку глупее, чем кажется на первый взгляд. И так вызывающе вульгарен! Неужели Хамфри на самом деле это нравится? Вероятно, Хальстед компенсирует эти недостатки чем-то иным…       Течение беседы постепенно иссякало. Сэр Джон удалился первым, с тёплой улыбкой на прощание по-хозяйски потрепав Хамфри по шее. Тот остался, дожидаясь, пока патрон отпустит его, велев возвращаться в министерство. В тишине, наступившей после ухода Хальстеда, раздавалось только тиканье часов да тихий шелест страниц газеты, за чтение которой принялся сэр Арнольд, выдерживая воспитательную паузу.       — Он хороший чиновник, — скрепя сердце допустил Робинсон, не поднимая взгляда от статьи. Добавил сухо: — Благонадёжный. Патриот.       — Да, Арнольд, — с готовностью отозвался Хамфри, безошибочно понимая настроение наставника и старшего друга. — Но это его новое хобби… Вы в курсе? Собирать и «адаптировать» советские анекдоты!.. Что за чудачество! — Эплби покачал головой, демонстрируя приличествующую степень осуждения: — Вы же на самом деле расслышали ту его шутку? Так и хотелось ответить ему цитатой Si tacuisses, philosophus mansisses. Но, конечно, латынь Хальстеда столь неидеальна, что мне бы всё равно пришлось привести ему перевод: «Если бы ты промолчал, ты бы остался философом».       Выказывал ли его протеже таким образом благодарность или приносил извинения? Или просто констатировал дистанцию, что всегда существовала между ярко освещённым миром рационального, подчиняющегося администрированию сэра Арнольда, и тем непроницаемым сумеркам, в которые ему изредка необходимо было от него удаляться?..       Вздохнув, Арнольд с гримасой милостивой улыбки на лице отпустил младшего коллегу:       — До завтра, Хамфри. Не забудь подготовить меморандум, о котором мы говорили.       — Разумеется, Арнольд, — отвечал Эплби с ещё большим почтением.       Холодная неприятная тяжесть на сердце не отпускала и после его ухода. Иррациональное предчувствие катастрофы. С чего бы? Этот союз был разумен и выгоден всем сторонам: сэр Джон безопасен и надёжен. Пусть и несносен… С этой его сардонической ухмылкой и «добрыми» лучиками морщинок вокруг пронзительных голубых глаз, от которых Хамфри, очевидно, теряет всякую концентрацию. Но Хальстед способен обеспечить стабильность и защиту, которая протеже Арнольда необходима в сфере частной жизни. В некотором роде весьма уместно: современная пара оксбриджских джентльменов следует античному идеалу.